Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

партию нацистов (в 1932 году), причем, по некоторым утверждениям, только по настоянию жены[3848]. Геббельс говорил о нем: «Свое имя он купил, на своих деньгах женился, свою должность получил обманом». По мнению Пауля-Отто Шмидта, переводчика Гитлера, Риббентроп напоминал собаку на ярлыке звукозаписывающей компании His Master’s Voice. «Если Гитлер был недоволен им, — отмечал Шмидт, — Риббентроп заболевал и ложился в постель подобно истеричной женщине»[3849]. Геринг обзывал Риббентропа «главным попугаем Германии» и ругал его в разговорах с фюрером. Однако фюрер защищал Риббентропа: мол, тот «знает много важных людей в Англии». «Мой фюрер, — язвительно отвечал Геринг, — оно, может быть, и так, но плохо то, что и они его знают»[3850].

Риббентроп был орудием. Но он был не только орудием. Занимая должность посла при Сент-Джеймсском дворе — он получил ее только в порядке утешения, вместо не доставшейся ему должности статс-секретаря, — он почти никогда не появлялся на рабочем месте, так как обхаживал Гитлера или вел с Японией и Италией переговоры о союзе против Англии. В Лондоне он получил в британских кругах прозвище «фон Брикендроп» [ «падающий кирпич». — Прим. пер.], был печально известен тем, что третировал всех направо и налево, включая портных, обшивавших британскую аристократию и рассказывавших о том, как высокомерно он вел себя с их клиентами. Впрочем, по мнению Риббентропа, это англичане третировали его[3851]. В глазах такого убежденного англофоба сделка с Москвой могла выглядеть местью и ярким пером в его шляпе министра иностранных дел[3852]. Отто фон Бисмарк, на которого старался равняться Риббентроп, прославился тем, что наладил хорошие отношения с Россией, ставшие ключом к укреплению Германии. Впрочем, на деле Риббентроп не пожелал работать в скромном старом офисе Бисмарка на Вильгельмштрассе, 76. (В свое время Железный канцлер был сам себе министром иностранных дел.) Нацистский министр иностранных дел перенес свой офис в соседний бывший президентский дворец, который был его официальной резиденцией[3853]. Однако Риббентроп руководствовался интуицией и пытался действовать «радикально», не обращая внимания на препятствия (и последствия), чем фюрер был чрезвычайно доволен. А что могло быть в своем роде более радикальным, чем сделка с коммунистами в Москве?

Молотов тоже был англофобом. При этом он был и германофилом, публично проводившим различие между «идеологией национал-социализма» и германским народом, одним из «великих народов современной эпохи»[3854]. Он упорно стоял на том, что с этой свиньей Гитлером можно договориться. К этой же точке зрения склонялся или начинал склоняться Сталин, и Молотов знал об этом. Он выглядел подходящим партнером для Риббентропа, а оба они, в свою очередь, выглядели подходящими представителями своих повелителей в запутанной игре по достижению незаметного сближения. Однако Молотов вел переговоры с англичанами и французами; с Германией же не велось политических переговоров как таковых, если не считать вялотекущих торговых переговоров. При этом в конце весны и летом 1939 года на передний план вышел Дальний Восток. Там Советский Союз не мог противопоставить Японии даже намека на возможную «коллективную безопасность» с привлечением Англии или США (которые поставляли Японии стратегические материалы). Наоборот, имея на востоке вооруженную Японию, а на западе — вооруженного до зубов Гитлера, Сталин беспокоился не только о войне на два фронта против держав, которые уже наносили поражение России в отдельных войнах в начале века, но и о том, что Англия может воспользоваться моментом и присоединиться к одной из них или даже к обеим[3855].

Дальневосточный конфликт

Еще 10–11 мая 1939 года, когда около двадцати монгольских кавалеристов пасли лошадей на берегах реки Халхин-Гол недалеко от скопления лачуг (японцы называли эту деревню Номонган), их прогнал маньчжоугоский отряд; на следующий день монголы вернулись уже в большом количестве. В отличие от состоявшейся годом ранее кровавой схватки из-за необитаемых сопок на озере Хасан близ стыка границ СССР, Кореи и Маньчжоу-Го, в данном случае на кону стояли ценные пастбища вдоль реки, которая служила границей[3856]. Неспособность верховного командования в Токио отдавать недвусмысленные приказы японской Квантунской армии, невзирая на то, что последняя славилась своеволием, отражала децентрализованность японской политической системы, выводившую из себя и немецкое, и советское руководство. Кроме того, такое положение позволяло горячим головам в японских учреждениях брать на себя инициативу. Квантунская армия разработала новый чрезвычайный план войны с Советским Союзом, включавший полномасштабное наступление на Читу и озеро Байкал с целью отсечь весь советский Дальний Восток. Но этот смелый рывок к впечатляющей победе подставлял бы Квантунскую армию под возможный катастрофический контрудар советских войск из монгольского выступа, и это обстоятельство служило аргументом для изгнания Красной армии из Монголии.

В такой ситуации командование Квантунской армии незадолго до этого издало новые подстрекательские директивы о пограничных стычках, одобренные штабом в Токио. «Если противник перейдет границу… немедленно уничтожать его, — гласила новая директива. — Разрешается заходить на советскую территорию, а также заманивать советские войска в ловушку на маньчжоугоской территории»[3857]. Новые правила даже позволяли местным командующим проводить границы «по своей собственной инициативе» там, где они остаются неопределенными (то есть по сути везде). 13 мая, когда во время разъяснения новых правил применения оружия командующему дивизией Квантунской армии, ответственной за данный участок границы, сообщили о последнем инциденте с выпасом скота, он решил следовать этим правилам[3858]. Японская разведка обнаружила перекинутый через Халхин-Гол понтонный мост на правый берег реки и приняла решение перерезать этот путь спасения, поймать нарушителей в ловушку и уничтожить их. 19 мая Молотов по приказанию Сталина предупредил японского посла Того, что советским властям известно о нарушении японскими и маньчжурскими силами монгольской границы на Халхин-Голе: «…всякому терпению есть предел, и прошу посла передать японскому правительству, чтобы больше этого не было»[3859].

Между тем Ворошилов получал из района Халхин-Гола донесения о нерешительном поведении советских войск и по рекомендации начальника Генштаба Шапошникова послал туда более решительного человека. 24 мая заместитель командующего Белорусским военным округом, кавалерийский офицер, был ознакомлен с развитием событий на границах Монголии и получил приказание немедленно отправляться туда. Его задача заключалась в том, чтобы изучить положение на месте и рекомендовать, а при необходимости и самому принять необходимые меры[3860]. Этим офицером был Георгий Жуков. Как и Берия, он оказался еще одной недостающей фигурой. Жуков (г. р. 1896), сын крестьянина, работал в поле, как все крестьянские дети (в его случае с семилетнего возраста), три года учился в местной церковно-приходской школе, а в 11-летнем возрасте отправился в Москву, где