Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

запрос Мерекалова относительно «Шкоды» уведомил Астахова, что новый германский директор завода выполнит советские заказы[3798]. Астахов, по словам немецкой стороны, был «явно доволен этим заявлением и подчеркнул тот факт, что для советского правительства важна не столько материальная сторона вопроса, сколько принцип». После этого Астахов спросил, удастся ли возобновить переговоры. Шнурре отвечал уклончиво, и Астахов подчеркнул всю важность замены Литвинова Молотовым[3799]. Астахов подробно доносил в Москву о реакции Германии на отставку Литвинова, но он не имел доступа к Гитлеру[3800].

Пока сталинское посольство в Берлине тоже старалось донести до немцев значение кадровых перестановок, немецкое посольство в Москве на все лады обсуждало последствия отставки Литвинова (которого нацистское радио называло «Литвинов-Финкельштейн»). Функционеры обеих стран докладывали, что другая сторона стремится к сближению[3801]. Момент для этого был самый благоприятный: германские специалисты по экономическому планированию предупреждали, что германская военная машина может остаться без необходимых ей нефти, каучука и марганца, а все это можно было получить от Сталина[3802]. Но был ли заинтересован Гитлер? Геринг во внутреннем порядке выдвигал идею пойти навстречу Москве хотя бы для того, чтобы напугать Варшаву и склонить ее к уступкам[3803]. Сталин уже давно подозревал, что Гитлер может симулировать переговоры с Москвой, чтобы испуганный Лондон согласился на сделку с Берлином.

Британская позиция по отношению к Советскому Союзу так и не прояснилась, поскольку Сидс дал Литвинову неопределенный ответ на московское предложение об альянсе (за день до того, как об отставке последнего было объявлено в печати). Литвинов пропал с глаз публики. Говорили, что он играет в бридж, читает стихи, гуляет на своей государственной даче и учится машинописи. Но Сталин не давал согласия на его арест[3804]. И дело было вовсе не в сантиментах. Уничтожение Литвинова стало бы недвусмысленным сигналом для заграницы. Если бы деспот захотел навсегда послать Англию и Францию к черту — а казалось, что именно этого ему и хочется, — то у него бы не осталось никаких запасных вариантов[3805]. И самой тревожной была мысль о том, что, если бы он окончательно махнул рукой на Англию и Францию, они могли бы заключить у него за спиной кошмарную сделку с Гитлером.

Возможной оставалась и германо-японская антисоветская коалиция. Япония создавала серьезную угрозу для колоний западных держав, а Германия стремилась превратить Антикоминтерновский пакт в реальный военный союз с Японией ради того, чтобы затруднить Англии и Франции объявление войны Германии ради защиты Польши. Зорге сообщал из Токио (05.05.1939), что среди японцев нет согласия: флот требовал, чтобы в число общих врагов помимо Советского Союза были включены США и Англия, в то время как японская армия мечтала о совместной войне с участием нацистской Германии против СССР[3806]. Кроме того, Германия надеялась подписать обязывающий военный договор с Италией, своим партнером по «оси». 6–7 мая Риббентроп встретился в Милане с Галеаццо Чиано, зятем Муссолини и министром иностранных дел, чтобы обговорить с ним последние моменты двустороннего «Стального пакта» (Муссолини хотел назвать его «Кровавым пактом»). Япония заранее не присылала никаких уведомлений, но Риббентроп сообщил скептически настроенному Чиано, что Германия хочет и ее пригласить к участию в «Стальном пакте»[3807]. В глазах Сталина заключение некоей сделки с Гитлером также давало возможность вбить критически важный клин между Токио и Берлином, а может быть, и с Италией.

Торг

8 мая Молотов принял в своем кремлевском кабинете британского посла Сидса, давнего русофила, и французского посла Поля-Эмиля Наггиара и заверил их, что советское предложение о союзе, переданное Литвиновым, остается в силе и что переговоры о «коллективной безопасности» будут продолжены. Председатель правительства/нарком иностранных дел также напрямую обвинил западные правительства в желании затянуть переговоры «до бесконечности» и заявил, что любое политическое соглашение должно быть дополнено формальным военным союзом. Сидс потребовал публично заявить о поддержке англо-французских гарантий Польше и Румынии в приемлемой для них форме, но ничего не сказал об английской и французской военной помощи в случае нападения на СССР. «Как видите, — указывал Молотов в телеграмме Сурицу (в Париж) и Майскому (в Лондон), — англичане и французы требуют от нас односторонней и даровой помощи, не берясь оказывать нам эквивалентную помощь». Майский ответил, что в Лондоне очевиден рецидив «мюнхенской политики» уступок Гитлеру. 11 мая, когда Молотов снова принял Сидса и Наггиара, Галифакс заявил советскому послу в Лондоне, что три прибалтийских государства не получат никаких трехсторонних «гарантий» от агрессии, которые представляли собой ключевое советское требование, выдвинутое в надежде устранить этот потенциальный плацдарм для нападения[3808].

10 мая Гитлер в присутствии Риббентропа принял в Бергхофе Густава Хильгера, сотрудника московского посольства (он проживал в Москве с июня 1920 года), и Шнурре, эксперта по торговле с СССР из германского Министерства внутренних дел, задав им много вопросов и слушая. «Будет ли готов Сталин при известных обстоятельствах договориться с Германией»? — спросил Гитлер, согласно Шнурре[3809]. Через неделю по инициативе генерала Кейтеля Гитлер также встретился с германским военным атташе в Москве генералом Эрнстом Кестрингом, который, как и Хильгер, родился в России (г. р. 1876 г.) и знал русский язык; не питая нежных чувств к большевизму, он подтвердил положительную интерпретацию германо-советских отношений, уже прозвучавшую из уст Хильгера и немецкого посла Шуленбурга[3810]. Возможно, Гитлер и одобрял сближение с Москвой как способ вызвать беспокойство в Польше и Англии и надавить на них, но он был решительно против того, чтобы делиться со Сталиным германской военной продукцией, а ведь именно это повлекла бы за собой сделка с Москвой. Риббентроп усердно пытался получить японскую подпись под военным «Стальным пактом», обещая разрешить японцам публично подавать расширенное соглашение как направленное только против СССР[3811].

Польско-германские трения даже подтолкнули варшавское руководство к осторожным дискуссиям с СССР. В тот же день 10 мая заместитель наркома иностранных дел Потемкин по просьбе Бека встретился с ним в Варшаве. При всем своем высокомерии и двуличии Бек оказался вовсе не такой нацистской марионеткой, какой его изображали советские марионетки. «Мир — вещь драгоценная и желанная, — заявил он 5 мая в речи, передававшейся в прямом эфире, объясняя в польском парламенте, почему были отвергнуты требования Гитлера. — Наше поколение, обескровленное войнами, конечно же, заслуживает мира. Однако мир, как и почти все на свете, имеет свою цену — высокую, но измеримую. Мы, поляки, не знаем, что такое мир любой ценой. В жизни людей, народов и государств есть