Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

военный союз со странами Запада, должны объяснить, почему он сам сделал им такое предложение в письменном виде. Британские должностные лица во внутренней переписке расценивали советское предложение как «крайне неудобное» и поспешили погасить интерес к нему со стороны французов; те подумывали о независимой политике на московском направлении, но это продолжалось очень недолго[3739].

В тот же день, 17 апреля, только что назначенный новый советский посол в Берлине Алексей Мерекалов в разговоре с Эрнстом фон Вайцзеккером, статс-секретарем германского Министерства иностранных дел, пожаловался на невыполнение советских торговых контрактов с заводом «Шкода», начавшееся с того момента, как им стали распоряжаться немцы. Мерекалов, бывший замнаркома торговли (он не знал немецкого), отмечал, что выполнение контрактов покажет, готово ли немецкое правительство «поддерживать и развивать экономические связи с Россией». Вайцзеккер ответил на это, что с учетом сообщений о возможном англо-французско-советском военном союзе атмосфера для поставок вооружений в Россию складывается неблагоприятная. Это замечание вызвало у Мерекалова вопрос о текущих событиях в Европе и германо-советских отношениях. Вайцзеккер, не отступая от инструкций, заявил, что Германия стремится к «взаимно приемлемым торговым отношениям с Россией», на что Мерекалов ответил: «Русская политика всегда следовала прямой линии». Затем посол отметил, что идеологические разногласия едва ли сказались на советско-итальянских отношениях и не должны «оказаться камнем преткновения» в отношениях с Берлином, тем более что СССР воздерживается от эксплуатации трений в отношениях между Германией и Западом. В заключение Мерекалов выразил уверенность в возможности нормализации взаимоотношений, о чем уже шесть лет твердили советские торговые и дипломатические представители[3740].

«Шкода» продавала Советскому Союзу зенитные орудия, гаубицы и военно-морское оружие, получая взамен железную и марганцевую руду, никель, вольфрам, медь, олово и продовольствие. В глазах Сталина выполнение заказов было важно само по себе, а также служило показателем германских намерений, которые оставались неясными. Гитлер во время долгой и путаной аудиенции, которую он дал в рейхсканцелярии (19 апреля 1939 года) румынскому министру иностранных дел Григоре Гафенку, распинался об англичанах, Данциге и о том, что его втягивают в войну. «В конце концов, все мы — и победители, и побежденные, — будем погребены под одними и теми же руинами, — якобы заявил он Гафенку. — И единственным, кто окажется в выигрыше, станет тот человек в Москве»[3741].

Румыния, как и Польша, старалась донести до Лондона свою озабоченность тем, что какой-либо формальный договор о безопасности с участием СССР навлечет на их голову гнев Гитлера. По словам хорошо осведомленного Майского, виконт Галифакс говорил польскому послу Рачинскому, что «советские предложения, будучи серьезными, заходят дальше, чем готово идти британское правительство». Более того, согласно сделанной сэром Александром Кадоганом (который сменил Роберта Ванситтарта в качестве главного чиновника внешнеполитического ведомства) записи заседания Комитета британского правительства по внешней политике, Лондон уже 19 апреля решил отвергнуть советские предложения, не объявляя об этом открыто. Британские должностные лица полагали, что советские вооруженные силы не в состоянии оказать кому-либо содействие за пределами своей страны и что все друзья Англии придут в ярость при мысли о союзе с кровавой коммунистической угрозой. Впрочем, Кадоган указывал на риск (правда, «весьма отдаленный») того, что открытый отрицательный ответ Англии на советские предложения может повлечь за собой заключение советско-германского соглашения. Кроме того, он расценивал советские предложения как политически неловкие. «Мы утверждали, что Советы проповедуют „коллективную безопасность“, но не вносят никаких практических предложений, — отмечал Кадоган. — Теперь они сделали такие предложения и будут нас критиковать, если мы их отвергнем. И можно быть уверенным в том, что наши левые ухватятся за это»[3742]

Англичане тянули с формальным ответом, облачив свой отказ в форму «замечаний» (как указывал немецкий поверенный в делах в Лондоне)[3743]. В начале апреля 1939 года Литвинов писал Мерекалову относительно Англии и Франции, что «чем позже к нам обратятся за нашей помощью, тем дороже нам заплатят»[3744]. Однако 19 и 21 апреля Сталин на заседаниях в «Уголке» раздраженно потребовал вызвать послов из Англии (Майского), Германии (Мерекалова) и Франции (Сурица). (Потемкин, явно защищая Сурица, велел ему послать в Москву своего подчиненного[3745].) Политика «коллективной безопасности» подверглась особенно резким нападкам на втором заседании, 21 апреля[3746]. «Обстановка на заседании была накалена до предела, — вспоминал Майский. — Хотя Сталин выглядел внешне спокойным, попыхивал трубкой, чувствовалось, что он настроен к Литвинову чрезвычайно недружелюбно». Прошло уже почти шесть лет, а «коллективная безопасность» так ни к чему и не привела. Насколько известно, Литвинов написал письмо с просьбой об отставке, хотя так и не отправил его. «А Молотов буйствовал, — добавляет к этому Майский, — непрерывно наскакивал на Литвинова, обвинял его во всех смертных грехах»[3747]. Мерекалов провел на заседании 21 апреля только последний час из четырех. Он только что встречался в Берлине с Вайцзеккером и настаивал, что советско-германское сближение возможно; в конце концов, Гитлеру был нужен советский нейтралитет. Англичане так и не ответили на советское предложение о тройственном союзе, однако 26 апреля они уведомили Берлин, что не станут его принимать[3748]. Сталин решил, что настало время вводить в дело свой «молот».

Переворот в НКИДе

Молотов, родившийся на десять лет позже деспота, был вторым по старшинству членом его ближайшего окружения. Он умел играть на скрипке и брал уроки танго (вместе с Ворошиловым), но при этом заикался и славился своим упрямством. Однако он никогда не принадлежал ни к партийной оппозиции, ни к меньшевикам, не говоря уже о том, чтобы сражаться на стороне белых или работать на буржуазную контрразведку (подобно Берии), и был едва ли не уникален своей полной незапятнанностью. За ним, по сути, числилось лишь неудачное интервью, данное им в марте 1936 года газете Le Temps, после которого имя Молотова на какое-то время исчезло из списков тех, на кого якобы покушались «враги»[3749]. (Троцкий внимательно следил за исчезновением имени Молотова и его возвращением, строя предположения о том, что все это значит; Молотов читал его кремленологические работы[3750].) На протяжении всего периода террора, когда Сталин отправлял Молотову «материалы» на кого-нибудь и спрашивал, что следует сделать, Молотов неизменно давал тот ответ, который от него требовался: «арестовать». Иногда он вычеркивал «ссылка» и писал «расстрел». Он не протестовал, когда Сталин уничтожал его помощников, и, насколько известно, пытался заступиться за одного-единственного человека — свою жену[3751]. Как вспоминал один его подчиненный, «Молотов часто излишне нервничал, по пустяку раздражался»[3752]. Особенно часто это происходило после того, как