Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

захвата Гитлером всей Чехословакии. Также деспот, скорее всего, знал, что британский кабинет обсуждал возможность приглашения Советского Союза в коалицию против Гитлера и что поляки отказывались рассматривать такой шаг. Дав Польше гарантии, Чемберлен, по сути, предпочел ее Советскому Союзу[3708]. Но чтобы в эти гарантии кто-то поверил, он должен был взять на себя военные обязательства по защите Польши и от Советского Союза[3709]. Чемберлен, который предоставил повседневное ведение советских дел главным образом своим министрам иностранных дел, неожиданно и непреднамеренно поставил Сталина и СССР в самый центр европейской силовой политики[3710]. Некоторые должностные лица британского Министерства иностранных дел невежественно предсказывали, что теперь Сталин «останется в стороне», не осознавая, что деспот страшно боится альянса западных держав с Германией у себя за спиной[3711]. В то же время гарантии Чемберлена Польше давали Гитлеру мощный стимул, чтобы как-то договориться с СССР и тем самым обезопасить свой тыл. Иными словами, поворот Лондона к Польше непреднамеренно усилил для англичан необходимость начать разговор со Сталиным — пока этого не сделал Гитлер[3712].

Запоздалый крах

Невзирая на настойчивые понукания Берии, операция по убийству Троцкого требовала времени, а ее успех едва ли кто мог гарантировать. Между тем наркому внутренних дел было чем гордиться: вскоре после полуночи 6 апреля 1939 года был арестован бывший первый заместитель Ежова по НКВД Михаил Фриновский, только что подавший прошение об отставке с должности военно-морского наркома «ввиду незнания морского дела»[3713]. Тем временем режим двигался дальше. Тиражом 10 тысяч экземпляров был издан первый номер альманаха «Дружба народов» для публикации художественных произведений авторов из союзных республик в переводе на русский. «Советский народ поет, — утверждалось в передовой статье. — Его песни говорят о радости труда и побед, об успехах социалистического строительства. Они не знают рубежей и слышны во всем мире. Они рассказывают о чудесном расцвете великого созвездия одиннадцати союзных республик, из которых каждая стала яркой, сверкающей жемчужиной… Советскому народу есть о чем петь»[3714].

В круг чтения Сталина вошли биографии Ивана Грозного и иностранных деятелей, включая книгу «Талейран» авторства Евгения Тарле (1939), изданную в серии «Жизнь замечательных людей»[3715]. В апреле 1939 года, вскоре после оккупации нацистами остатка Чехословакии, Сталин прочитал перехваченное шифрованное донесение японского представителя в Буэнос-Айресе в Токио: «Принимая во внимание, что в ходе европейской войны около 75 немецких подводных лодок попытаются временно парализовать Англию, что случится, если объединятся такие державы, как Япония, Германия, Италия и Испания?» Сталин подчеркнул все это фантастическое предположение и тут же быстро подсчитал общую численность дивизий (250), которой будет располагать такой альянс[3716].

7 апреля в Москве с успехом прошла премьера фильма Михаила Ромма «Ленин в 1918 году» — продолжения его же ленты «Ленин в Октябре»[3717]. Потом этот фильм был показан в Каннах и номинирован на «Золотую пальмовую ветвь». Знаменитый Щукин снова играл Ленина, причем, как утверждалось, еще более достоверно[3718]. Геловани опять удачно сыграл Сталина — тот, несмотря на название фильма, был его центральным персонажем, который проявляет себя великим полководцем, будучи в 1918 году отправлен в Царицын, чтобы добыть там хлеб, и сумев накормить обе северные столицы и спасти Советскую республику. Сталин лично вносил изменения в первоначальный вариант фильма. Первоначально он назывался «Покушение» (имелось в виду состоявшееся в том году покушение на жизнь Ленина, едва не оказавшееся для него фатальным) и начинался с того, что Ленин спрашивал Горького: «Что нам делать с нашими врагами?» Горький выражал озабоченность «лишней жестокостью», но Ленин отвечал ему: «В наше время жестокость — необходимое условие борьбы. И такая жестокость понятна»[3719].

Многие люди, арестованные при Ежове, были отпущены как жертвы «врагов», проникших в НКВД. Тогда же, 7 апреля, геохимик Владимир Вернадский записывал в дневнике: «Портрет Ежова в Ломон[осовском] институте снят». И далее: «Говорят — [это происходит] везде. Человек, который погубил тысячи, если не десятки тысяч, невинных»[3720]. Палачи-следователи, прежде получавшие приказы от Фриновского, теперь выбивали из него самого показания на Ежова, включая и заявления о том, что он приказывал избивать подозреваемых, чтобы те давали ложные показания. Через неделю Берия прислал Сталину признательные показания на 43 страницах, написанные Фриновским; Сталин оставил на них пометки[3721]. 10 апреля наконец был арестован и сам Ежов — насколько известно, это произошло в кабинете у Маленкова на Старой площади, куда Ежов был вызван в порядке предосторожности — возможно, опасались, что он может покончить с собой. Сталин вместе с Хрущевым и другими ужинал в своей кремлевской квартире, расположенной под его «Уголком», когда ему позвонил Берия с сообщением о задержании. Арест Ежова не упоминался в советской печати[3722]. «Несмотря на… большие недостатки и промахи в моей работе, — похвалялся Ежов в письме Сталину, — должен сказать, что при повседневном руководстве ЦК — НКВД погромил врагов здорово»[3723]. Берия добивался от Ежова признания в том, что тот не очистил охрану от людей врага народа Карла Паукера и тем самым подвергал Сталина риску — это дало бы Берии удобный предлог для того, чтобы внедрить в охрану Кремля, которую теперь возглавлял Власик, своих людей, но Сталин в целом пресек эти поползновения[3724].

Берия лично присутствовал на ночных допросах Ежова в Сухановке, самой страшной тюрьме НКВД, где у Берии был свой кабинет[3725]. Свет почти не проникал в мрачные камеры размером полтора на три с половиной метра, часть которых располагалась глубоко под землей. Заключенным часто не разрешалось ни спать, ни сидеть — их заставляли всю ночь стоять на ногах. Впрочем, в самых ужасных и крохотных камерах стоять было все равно невозможно, а по полу все время текла ледяная вода. Расстрелы производились в бывшем монастырском соборе, где был оборудован крематорий. Люди Ягоды и многие тысячи других были захоронены на территории бывшего дачного комплекса Ягоды, рядом с совхозом «Коммунарка»; ежовцы расставались с жизнью в соборе в Сухановке, а также на соседнем расстрельном полигоне в Бутово. Всего было умерщвлено более сотни высокопоставленных ежовцев — все его заместители, почти все главы отделов центрального аппарата и почти все начальники республиканских и областных управлений НКВД[3726].

Сухановка находилась неподалеку от роскошной дачи Ежова в Мещерино (которая отошла главе Коминтерна Димитрову). Обыск, проведенный на даче, в лубянском кабинете Ежова и в его кремлевской квартире, принес богатую добычу: целый ружейный арсенал, 115 книг