Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

поблизости от станции метро «Парк культуры» была организована монументальная художественная выставка «Индустрия социализма». Художников, работавших в сфере фотографии, промышленного дизайна и даже графики и плаката, на нее не позвали: представлена была только живопись маслом. Выставку планировалось открыть на 20-ю годовщину революции, и в первоначальном варианте она была устроена в ноябре 1937 года в малодоступном зале на Фрунзенской набережной, но публику на нее не пускали — многие персонажи картин либо уже находились под арестом, либо были арестованы вскоре после этого. Часть художников тоже была арестована, а некоторые из тех, кто не был арестован, так и не выполнили заказанных им работ. (Советские краски были известны своим отвратительным качеством, а средства для закупки красок и холста за границей не выделялись, что служило предметом доносов.) На выставке 1939 года темой большинства работ служили железные дороги, каналы, угольные копи и золотые прииски; также были представлены метеорологическая станция в Таджикистане, освоение Арктики и зажиточная жизнь рабочих, получавших за свои трудовые достижения такие премии, как мотоциклы. Одним из главных экспонатов была гигантская мозаика из драгоценных камней и металлов, изображавшая пути сообщения и естественные ресурсы СССР — эпическое полотно Сталина. Ознакомиться с выставкой позволяла кинохроника с закадровым комментарием[3659]. Первая премия досталась Борису Иогансону с его мрачной картиной «На старом уральском заводе» (1937), изображавшей мускулистого рабочего, который взирает исподлобья на хозяина, похожего на жирного кота. Более новаторской была «Новая Москва» Юрия Пименова (1937) — однозначно модернистская работа, носившая сходство с картинами Сезанна и посвященная теме советского процветания, символами которого служили новый проспект, автомобили и модные наряды. Центральное место на этом полотне занимала женщина за рулем открытого автомобиля[3660].

Гитлер бросает вызов

Как похвалялся Сталин в своем докладе на съезде, «в области общественно-политического развития страны наиболее важным завоеванием за отчетный период нужно признать… полную демократизацию политической жизни страны»[3661]. Он неправильно произнес название наркомата земледелия, назвав его не «наркомзем», а «наркомзём» — и все последующие ораторы повторяли его ошибку[3662]. Время от времени акцентируя свои слова поднятым вверх указательным пальцем правой руки, Сталин напоминал, что страна «должна иметь в своем распоряжении и хорошо обученную армию, и хорошо организованные карательные органы, и крепкую разведку». Также он подчеркивал политическую устойчивость системы: «В случае войны тыл и фронт нашей армии ввиду их однородности и внутреннего единства будут крепче, чем в любой другой стране, о чем следовало бы помнить зарубежным любителям военных столкновений», — указывал он, поздравляя себя с проведением коллективизации. «Некоторые деятели зарубежной прессы болтают, что очищение советских организаций от шпионов, убийц и вредителей, вроде Троцкого, Зиновьева, Каменева, Якира, Тухачевского, Розенгольца, Бухарина и других извергов, „поколебало“ будто бы советский строй, внесло „разложение“, — добавил деспот. — Эта пошлая болтовня стоит того, чтобы поиздеваться над ней»[3663].

Около четверти своей речи Сталин посвятил иностранным делам, полностью переписав соответствующую часть доклада, составленного его помощниками. Он отмечал, что Лига Наций оказалась бесполезной, но указывал, что в такое опасное время ею «не следует пренебрегать». Сталин подчеркивал, что уже второй год идет «новая империалистическая война», и называл в качестве агрессоров Германию, Италию и Японию, но предупреждал, что планы по обеспечению коллективной безопасности оказались под ударом из-за того, что «неагрессивные государства», Англия и Франция, ведут опасную игру. Будучи сильнее фашистских держав, они не пожелали дать отпор угрозе, ради собственного спасения отказавшись от вмешательства в Испании, Китае и Чехословакии. Обращая внимание на истерику в западной печати по поводу предполагаемых германских планов в отношении Советской Украины, Сталин предупредил страны, привыкшие «загребать жар чужими руками» — имелись в виду Англия и Франция, — что им не удастся втянуть Советский Союз в войну. «Мы стоим за мир и укрепление деловых связей со всеми странами», — указал Сталин, — но лишь «постольку эти страны будут держаться таких же отношений с Советским Союзом, поскольку они не попытаются нарушить интересы нашей страны»[3664].

После того как Сталин завершил свою речь поздравлениями победоносному рабочему классу, победоносному колхозному крестьянству, советской интеллигенции, весь Андреевско-Александровский зал встал и разразился громовыми аплодисментами. В передовице в «Известиях», официальной газете правительства, не комментировали заявления Сталина о том, что «коллективная безопасность» фактически умерла, и его намеки на то, что Москва может повернуться лицом к нацистской Германии, как будто у нее действительно имелась такая возможность[3665]. Геббельсовское министерство пропаганды инструктировало немецкую печать (13.03.1939): «Съезд коммунистов в Москве может комментироваться в том смысле, что он сводится к еще большему укреплению клики Сталина — Кагановича» (Каганович был евреем)[3666].

Немецкий посол Шуленбург, сын прусского офицера и аристократ с длинной родословной, был высоким, изящным, благочестивым человеком с лысеющей головой, седыми усами и безупречными манерами. Бездетный и приветливый граф наладил исключительно хорошие отношения и с советскими властями, и с собственным штатом[3667]. В то же время у него имелся соперник — Дирксен, его московский предшественник, сейчас пребывавший в Лондоне. Они вели заочное состязание в деле нормализации советско-германских и англо-германских отношений соответственно[3668]. Однако Шуленбург сомневался, что речь Сталина сигнализирует о внешнеполитическом повороте, хотя и отмечал отсутствие традиционных нападок на фашистские государства[3669]. Гитлеровский министр иностранных дел показал фюреру перевод речи Сталина на немецкий, но нацистский лидер сохранял скептицизм, и вообще он был занят другими делами: в самый разгар сталинского партийного съезда, 15 марта 1939 года, вермахт захватил то, что осталось от усеченной Чехословакии, показав всю смехотворность Мюнхенского пакта и претензий Гитлера на то, что он всего лишь хотел присоединить к своей стране судетских немцев. В число доставшихся Германии трофеев входили передовые механизированные дивизии чехословацкой армии и знаменитый завод «Шкода» в городе Пльзень, одно из важнейших военных предприятий в Европе. «Поцелуйте меня, девочки! — сказал Гитлер своим секретаршам. — Это величайший день в моей жизни. Я войду в историю как величайший из всех немцев!»[3670] Фюрер аннексировал чешские земли (Чехию и Моравию) как «протекторат» Третьего рейха; Словакия была объявлена номинально независимым государством, по сути являясь нацистской марионеткой. Крайняя восточная часть Чехословакии — Закарпатская Русь — просуществовала как независимое государство 30 часов, до 16 марта, когда ее южную часть аннексировали вторгшиеся туда венгры; северную часть захватила Польша, у которой появилась общая граница с Венгрией[3671].

Тем самым Гитлер бросил вызов Сталину с его словами о советской силе и сплоченности. По указанию деспота Литвинов передал Шуленбургу, что «советское правительство не может