Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Тулы» (старинного русского центра оружейной промышленности) — винтовку новой модели, и он прицелился из нее в зал. Как обычно, говоря тихо и не торопясь, он признал, что в ходе чистки рядов партии «ошибок оказалось больше, чем можно было предположить». Тем не менее он заявил, что чистка была «неизбежна» и «дала положительные результаты». «Партия у нас теперь несколько меньше по количеству ее членов, но зато она лучше по качеству», — заявил он бенефициарам террора[3643].

Сталин всячески расхваливал творение своих рук. «В результате всей этой громадной культурной работы народилась и сложилась у нас многочисленная новая, советская интеллигенция, вышедшая из рядов рабочего класса, крестьянства, советских служащих, плоть от плоти и кровь от крови нашего народа — интеллигенция, не знающая ярма эксплуатации, ненавидящая эксплуататоров и готовая служить народам СССР верой и правдой», — распинался он, подчеркивая, что эти «здоровые молодые люди» станут подлинно марксистскими кадрами. «Едва ли есть необходимость распространяться о серьезнейшем значении дела партийной пропаганды, дела марксистско-ленинского воспитания наших работников», — сказал он делегатам, вдогонку к «Краткому курсу» добавив, что в отсутствие развитого марксистско-ленинского сознания функционеры выродятся в «деляг-крохоборов»[3644].

Новый ближний круг

Сталин исключил Петровского из кандидатов в члены Политбюро, но почему-то не стал его арестовывать[3645]. Он сделал Жданова и Хрущева полноправными (имеющими право голоса) членами Политбюро, в состав которого, кроме них, входили Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян, Андреев, Калинин и сам деспот. Маленков, уже много лет заведовавший кадрами, наконец стал членом Центрального Комитета, но из всех партаппаратчиков лишь Жданов пользовался статусом лица, приближенного к Сталину. В своем отчете на съезде о партийных делах он отмечал, что замаскированные враги, пробравшиеся в ряды партии, клеветали на честных коммунистов и массами выгоняли их из партии, и подчеркивал значение новой «советской» интеллигенции как политической опоры режима[3646]. Жданов нередко приезжал из Ленинграда, чтобы принимать участие в импровизированных заседаниях в «Уголке» у Сталина. Он сделался личным фаворитом деспота — возможно, даже в большей степени, чем «Мыкита» (так Сталин на украинский манер называл партийного босса Украины Хрущева). «Так, как к Кирову, Сталин на моей памяти относился потом только, пожалуй, к Жданову, — впоследствии вспоминал Молотов. — После Кирова он больше всех любил Жданова»[3647].

Партия по-прежнему играла роль незаменимого идеологического, кадрового и карательного орудия и харизматического символа режима, однако государство (правительство, армия, тайная полиция) получало все больше и больше практических полномочий, что было заслугой Молотова (правительство), советника Сталина и, не считая его, самого давнего полноправного члена Политбюро, Ворошилова (армия) и Берии (тайная полиция), смертельного врага и Ворошилова, и Молотова. Берия стал одним из двух кандидатов в члены Политбюро вместе со Шверником, главой профсоюзов (с 1930 года)[3648]. Сталин был необычайно внимателен по отношению к Берии: например, он приказал, чтобы его домочадцев устроили получше, после того как проинспектировал их первую квартиру с общей кухней. Берия в итоге поселился не в Кремле, а в двухэтажном отдельном особняке, бывшей резиденции генерала Алексея Куропаткина, военного министра во время неудачной Русско-японской войны, по адресу Малая Никитская, 28[3649]. Также семье Берии выделили в пользование деревянную дачу в сосновом лесу в окрестностях Архангельского, однако, как рассказывают, Сталин, увидев ее, назвал лачугой и переселил их в новый роскошный загородный особняк арестованного Постышева[3650]. «Дача Берии была роскошна, огромна», — вспоминала Светлана, которая играла там с Серго Берией (он был старше ее на пятнадцать месяцев). Меркулов, заместитель Берии, впоследствии говорил в своих показаниях, что «в Москве почти каждый вечер Берия вызывался к товарищу Сталину» на Ближнюю дачу[3651].

Социалистический реализм

В колхозах состояло почти 19 миллионов крестьянских домохозяйств. Капиталовложения в механизацию и инфраструктуру, составлявшие по первому пятилетнему плану 1,5 миллиарда рублей, во втором пятилетнем плане достигли уровня 6,3 миллиарда рублей (в годы третьей пятилетки, начавшейся в 1938 году, предполагалось истратить на эти цели еще 5 миллиардов рублей). Однако объемы производства тракторов и комбайнов, поначалу возраставшие по экспоненте, сокращались, в то время как резко выросло число танков, выпускавшихся на тех же заводах[3652]. Официальные цифры по урожаям 1937 года (120,2 миллиона тонн), 1938 (94,9 миллиона тонн) и 1939 (105,4 миллиона тонн) были преувеличены. Но даже при этих значениях производство хлеба на душу населения оказывалось ниже, чем в 1913 году[3653]. Тем не менее поставки зерна государству по итогам жатвы 1939 года составили 36 миллионов тонн (по сравнению с 10,8 миллиона тонн в 1928 году). Режим помогал регионам, пострадавшим от сильной засухи в 1936 году и менее сильной в 1938 году, вместо того чтобы перекрывать дороги силами тайной полиции, и избежал даже частичного повторения голода 1931–1933 годов[3654]. Публично признавалось отставание животноводческого и молочного секторов, все еще не оправившихся от раскулачивания и кампании по искоренению кочевничества.

В своем докладе на съезде Андреев как секретарь ЦК, отвечавший за сельское хозяйство, требовал сократить величину личных крестьянских наделов, обработка которых, по его словам, с попустительства властей превратилась в главное занятие крестьян. В известной степени он был прав, хотя, согласно официальной статистике, 77 % личных наделов соответствовало предельным размерам, установленным в феврале 1935 года, 12 % имело меньшие размеры, и лишь 10 % превышало величину лимита[3655].

Молотов отчитался перед съездом о состоянии промышленности и третьем пятилетнем плане. Наркомат тяжелой промышленности в начале 1939 года был еще сильнее раздроблен на множество небольших наркоматов, в силу чего уменьшилось и влияние их наркомов[3656]. В результате сталинских расправ промышленность по-прежнему находилась в плачевном состоянии. «Если в прошлом году и сегодня большинство предприятий не выполняет планов, то причиной этого являются наши слабые кадры, выдвинутые на руководящие должности в прошлом году», — писал деспоту в марте 1939 года один храбрый функционер, добавляя, что «атмосфера недоверия и чрезмерной подозрительности… притупляет инициативу и энергию сотрудников и оказывает чрезвычайно пагубное влияние на всю работу»[3657]. Тем не менее Молотов потчевал делегатов фантастическими цифрами роста, предусмотренными в третьем пятилетнем плане — от 13,5 до 15,2 %. Предполагалось, что выпуск локомотивов по сравнению с 1937 годом вырастет на 225 %, добыча угля — на 206 %, производство электроэнергии — на 200 %. Почти одновременно с выступлением Молотова на съезде советский сатирический журнал «Крокодил» напечатал карикатуру на Третий рейх. «Что вы сделали для пропаганды нашего четырехлетнего плана?» — спрашивал Геринг Геббельса. Тот отвечал: «Запретил населению смеяться»[3658].

Во время партийного съезда