Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

«Народный артист СССР»). Он был обладателем прозрачного, ровного голоса с красивым и нежным тембром в верхнем регистре, и, хотя он был не особенно сильным, его хватало даже для самых больших залов. Козловский родился в украинской деревне; у него был брат, под конец Гражданской войны эмигрировавший и осевший в США, — одного этого хватило бы, чтобы погубить тенора из Большого. Ревностные чекисты отправились в родное село Козловского с намерением выяснить всю подноготную, но, когда Поскребышев выложил перед Сталиным несколько толстых папок с компроматом на Козловского, деспот якобы сказал: «Хорошо, мы посадим товарища Козловского, а петь кто будет — вы?»[3588] Пусть эта история — апокриф, но известно, что деспот следил за расписанием спектаклей Большого театра и мог прервать совещание у себя в «Уголке», чтобы послушать арию в исполнении Козловского, Максима Михайлова (бас) или Марка Рейзена (тоже бас), лирического тенора Сергея Лемешева, лирических сопрано Спиллер и Елены Кругликовой или меццо-сопрано Веры Давыдовой[3589]. На новогоднем приеме Козловский, который имел репутацию невыносимого человека, по просьбе Сталина исполнил арию «Сердце красавицы» из оперы «Риголетто»[3590].

Два дня спустя Сталин сообщил Генеральному прокурору СССР Вышинскому, что хочет провести публичный процесс над арестованными сотрудниками НКВД[3591]. «Враги народа, пробравшиеся в органы НКВД, сознательно искажали карательную политику советской власти, производили массовые необоснованные аресты ни в чем не повинных людей, в то же время укрывая действительных врагов народа», — утверждалось в адресованном Сталину докладе комиссии, расследовавшей деятельность тайной полиции, — как будто та каким-то образом вершила свои злодеяния по собственной инициативе. Они «уговаривали заключенных дать показания об их якобы шпионской работе в пользу иностранных разведок, объясняя при этом, что такого рода вымышленные показания нужны партии и правительству для дискредитации иностранных государств». Деспот распространил этот доклад среди своих приближенных, чтобы те знали, что террор отныне интерпретировался как результат проникновения «шпионов буквально в каждый отдел [НКВД]»[3592]. Но по той или иной причине публичный процесс над сотрудниками НКВД так и не состоялся. «…очень занят текущей работой, — писал Сталин (06.01.1939) Афиногенову, прощенному писателю, который прислал ему для ознакомления экземпляр своей новой пьесы. — Прошу извинения»[3593].

Берия выдал секретное указание управлениям НКВД прекратить вербовку осведомителей для слежки за партийными боссами и директорами предприятий и уничтожить в их присутствии собранные на них компрометирующие материалы[3594]. Региональные партийные боссы даже получили приглашение изучать досье всех сотрудников НКВД в своих владениях[3595]. Однако затем Сталин дал задний ход. «ЦК ВКП стало известно, — писал он в телеграмме, адресованной всем начальникам на местах (10.01.1939), — что секретари обкомов/крайкомов, проверяя работников УНКВД, ставят им в вину применение физического воздействия к арестованным как нечто преступное». Сталин сообщал, что «применение физического воздействия» было разрешено «ЦК» с согласия «коммунистических партий всех республик» (руководители которых были почти поголовно расстреляны как иностранные шпионы и вредители). «Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата, и притом применяют его в самых безобразных формах, — подчеркивал Сталин. — Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманной в отношении заядлых агентов буржуазии?»[3596]

Осложняющие факторы

Сталин преувеличивал, но не выдумал враждебность со стороны своих восточноевропейских соседей. Литва, Латвия, Эстония и Финляндия предпочитали быть нейтральными, но, если бы их заставили выбирать, они бы предпочли Москве Берлин[3597]. Румыния была настроена откровенно прогермански. Польша с ее гнусным режимом, зажатая между двумя еще более гнусными режимами, избрала средний путь. Некоторые представители польских правящих кругов выступали за то, чтобы связать свою судьбу с Гитлером, с тем чтобы его взоры оказались обращены еще дальше на восток, пусть даже за это пришлось бы заплатить высокую цену в виде территориальных уступок; некоторые высокопоставленные поляки даже фантазировали о совместном польско-немецком нападении на СССР, воображая, что эта агрессия позволит Польше отобрать у Советов Украину, — и нацистское руководство лишь цинично поддерживало их в этом заблуждении[3598]. Однако польский министр иностранных дел Бек, хорошо говоривший по-немецки, несколько раз встречался с Гитлером, пытаясь как-то договориться с ним и не жертвовать при этом польской независимостью. В начале 1939 года. Гитлер пригласил его в Берлин в последней попытке заставить Польшу вступить в Антикоминтерновский пакт, в рамках которого Польша должна была предоставить вермахту право прохода по своей территории и «вернуть» Германии вольный город Данциг и соседствующий с ним Польский коридор (территорию, прежде входившую в состав Восточной Пруссии Фридриха Великого, но по условиям Версальского договора отданную Польше и отделявшую германскую Восточную Пруссию от остальной Германии). В итоге Польша оказывалась в экономической зависимости от доброй воли нацистов (не существовавшей в природе)[3599].

Советская разведка, у которой был свой человек в немецком посольстве в Польше, сообщала (10.02.1939), что Гитлер якобы уверял Бека в отсутствии необходимости захватывать Украину, поскольку «Советский Союз через 2–3 года погибнет от внутренних противоречий и расчистит… для Германии и Польши путь к дружественному решению украинского вопроса». Далее в сообщении отмечалось, что Гитлер вел себя подчеркнуто дружелюбно, хотя германский дипломатический персонал в Польше расценивал это как чисто тактический ход, и что «Бек остался, по-видимому, не удовлетворенным беседой с Гитлером и по-прежнему считает, что основной целью германской экспансии остается Восток и что в связи с этим Гитлер не собирается делать каких-либо уступок Польше»[3600].

Тем не менее советская военная разведка докладывала в Москву, что германский посол в Варшаве Ганс-Адольф фон Мольтке 13 февраля похвалялся немецкому журналисту, что «обстановка полностью ясна. Мы знаем, что Польша в случае германо-русского конфликта будет стоять на нашей стороне»[3601]. Западные державы тоже подозревали нелиберальную Польшу в прогерманских настроениях и территориальном ревизионизме. Однако Бек отказывался давать какие-либо твердые обещания в отношении уговоров Гитлера. После Мюнхена он, как и все остальные, понимал, что на поддержку Польши Западом не следует особо рассчитывать, и опасался требований западных держав по поводу Данцига и Польского коридора. Тем не менее он возлагал надежды, связанные с безопасностью Польши, на Англию и Францию. Альтернатива — военный союз с Советским Союзом — не подлежала обсуждению. Советские власти отвечали полякам такой же враждебностью, и с ноября 1937 года (до июня 1939 года) у СССР не было даже посла в Варшаве.

Наилучшей гарантией безопасности для Польши, вероятно, служила бы полномасштабная война СССР с Японией, и польская военная разведка завязала чрезвычайно тесные связи с японской разведкой, по сути, активно консультируясь с ней в отношении их