Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

подручные Гитлера едва верили в то, что он действительно стремится ко всему этому[3559]. Уроженец Мюнхена Конрад Гейден, в эмиграции написавший первую серьезную биографию Гитлера в двух томах (1936–1937 гг.), указывал, что Германии не хватит сырья и продовольствия, чтобы подчинить себе всю Европу, тем более что новая война, как и предыдущая, окажется продолжительной. Кроме того, Гейден предсказывал, что гитлеровская программа перевооружения спровоцирует ответное вооружение и заключение союзов против Германии[3560]. Но к началу 1939 года подобная коалиция, противостоящая Гитлеру, так и не сложилась.

Для Сталина сближение с западными империалистами всегда было опасной игрой, полной иллюзий: капиталистам нельзя было доверять, потому что они никогда бы окончательно не смирились с существованием советской власти. Как и Ленин, он презрительно относился к любым предложениям, которые могли сделать империалисты. Так же как и Польша во главе с Пилсудским когда-то воспользовалась советскими авансами, чтобы совместно с нацистским режимом, который считался антипольским, принять декларацию о ненападении, так и англичане повели бы такую же игру и вступили бы в переговоры со Сталиным, чтобы заключить сделку с Гитлером. Если бы Англия и Германия еще до 1914 года объединили свои силы, они могли бы уничтожить Россию как мировую державу[3561]. Предотвращение именно такого мезальянса между Лондоном и Берлином стало для Сталина идеей фикс. Почти с самого момента прихода Гитлера к власти Сталин непрерывно получал от разведки донесения о неустанных попытках англичан подольститься к Германии и натравить ее на СССР[3562]. Британские должностные лица питали ровно такие же подозрения в отношении СССР, видя за интересом Сталина к переговорам с ними всего лишь уловку, для того чтобы самому заключить сделку с Гитлером и одновременно, как в частном порядке говорил Чемберлен сестре, «за кулисами исподтишка и коварно дергать за все нити, чтобы втянуть нас в войну с Германией», в то время как, согласно английским представлениям, главным был конфликт между нацизмом и коммунизмом[3563].

Многие представители британского истеблишмента ненавидели большевиков как разжигателей колониальных революционных движений, угрожавших Британской империи, и считали Россию полуварварской страной, которой правят сомнительные личности. В начале 1930-х годов Ридер Баллард, британский генеральный консул в Советском Союзе, называл Литвинова — родившегося в 1876 году в состоятельной банкирской семье в Белостоке под именем Меер-Генох Моисеевич Валлах-Финкельштейн, — «варшавским евреем» и «бессовестным лжецом»[3564]. Безотносительно к вполне обоснованным подозрениям в адрес России и к закоренелому антикоммунизму с душком антисемитизма альянс с Советским Союзом фактически являлся признанием того, что войны не избежать[3565]. Большинство простых граждан демократической Англии считали, что на бойне, которой была Первая мировая война, почти миллион их соотечественников расстался с жизнью ни за что ни про что. К тому же национальный долг из-за войны вырос за четыре года десятикратно[3566]. Большинство британских консерваторов — а не только те, которые входили в правительство тори, — в той или иной мере одобряли предпочитавшуюся Чемберленом политику торга с Гитлером, дававшую возможность оказывать на него влияние[3567]. Большинство членов оппозиционной Лейбористской партии в годы усиления нацистов придерживалось пацифизма, выступая против перевооружения[3568]. «Победим ли мы или проиграем, — указывал один влиятельный британский журналист, выражая всеобщие настроения, — мировая война станет для Англии полным крахом»[3569].

Англия и без того чувствовала, что ей не хватает сил защищать свою глобальную империю. Раздел Африки так и не был доведен до конца, в то время как повстанческие движения в Индии, Палестине, Северной Ирландии и других владениях поглощали ресурсы и людей. Кроме того, доверие к властям подрывали Великая депрессия и непродуманная фискальная и валютная экономия: реальная выработка в 1938 году была не выше, чем в 1918 году (ежегодный рост ВВП составлял 0,5 %). Различные катастрофические сценарии, предлагавшиеся в докладах британской разведки — которая сперва долго недооценивала возможности нацистской Германии, а затем стала их крайне переоценивать, — служили дополнительным стимулом для торга. В эту же точку била и недооценка Красной армии. Но что самое главное, Восточная Европа и даже континент в целом просто не входили в число британских приоритетов, невзирая на Версальский договор[3570]. Чемберлен в силу своих убеждений был консерватором в фискальных вопросах. Он не желал тратиться на содержание континентальных экспедиционных сил, что, по его мнению, лишь подтолкнуло бы Францию к рискованному столкновению с Германией и истощило бы британскую казну[3571]. Тем не менее он отпускал деньги на Королевские ВВС и Королевский флот. Если бы все прочие усилия оказались безрезультатными и Гитлер попытался бы покорить Западную Европу — что казалось маловероятным, пока существует французская сухопутная армия, — Британские острова, как полагал Чемберлен, не остались бы беззащитными[3572].

Чемберлен убедил себя в том, что он без ущерба для ключевых британских интересов может удовлетворить не только требования нацистской Германии, но и требования фашистской Италии и Японской империи, а также лишить эти страны стимула к трехстороннему сотрудничеству, заключив с ними двусторонние соглашения[3573]. Применявшееся им сочетание дипломатии (договоренности, примирение) и мер сдерживания (угроза крупномасштабных бомбардировок) — известное как умиротворение — занимало почтенное место в британской политике, восходя еще к XIX веку. Оно давало возможность улаживать международные конфликты, взывая к разуму другой стороны и идя на компромиссы, что позволяло обходиться без дорогостоящих войн[3574]. Зачем сворачивать на путь превращения современного аналога балканских дрязг в мировую войну? Ее повторение обещало стать как минимум не менее кровавым и бессмысленным, а в потенциале могло обернуться намного худшим исходом: тем, что континент, лежащий в руинах, окажется в руках у коммунистов[3575].

Второй противник Германии из числа великих держав, Франция, была также второй из двух оставшихся в Европе крупных демократий. Ее геополитическое положение было незавидным. Франция одержала верх в Великой войне, но боевые действия привели к сильнейшим опустошениям на ее территории, а после окончания войны у нее не имелось средств для сдерживания усиливавшейся Германии. США, изменившие соотношение сил в войне, могли дать гарантии безопасности, которые бы в 1920-е годы позволили Франции пойти на уступки Германии, за которые выступала Англия и которые требовались для стабилизации положения, однако у американцев не было желания делать этого[3576]. И потому послевоенная безопасность Франции опиралась на три шатких основания: военную оккупацию германской Рейнской области, военное превосходство над разоруженной Германией и союзы с новыми независимыми малыми государствами к востоку от Германии. Первые две опоры приказали долго жить. Что же касается третьей, в Восточной Европе бушевали внутренние конфликты