Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

старом здании как «подходящем для мыловаренной компании». Это монументальное сооружение с 400 помещениями, имевшее фасад с квадратными колоннами и двойными дверями высотой пять метров, по обе стороны от которых красовались позолоченные бронзовые и каменные орлы, державшие в когтях свастики, было выстроено менее чем за год. Расположенная на верхнем этаже Мраморная галерея длиной 120 метров, которая вела в грандиозный парадный зал, была вдвое длиннее Зеркального зала в Версале. «На этом долгом пути от входа до парадного зала, — хвастался Гитлер своему архитектору Альберту Шпееру, — можно будет прочувствовать всю мощь и величие Германского рейха!» Между тем Гитлер жил в старом здании, где в одном из скромных помещений находился его главный рабочий кабинет. Однако в новом здании рейхсканцелярии рядом с Мраморной галереей у фюрера имелась обширная «студия», в которой он давал аудиенции под изображениями Благоразумия, Мужества, Справедливости и Мудрости, висевшими над четырьмя дверями. На продолжительных обедах Гитлера в рейхсканцелярии (начинавшихся в 2 или 3 часа дня) присутствовало до пятидесяти человек; они являлись без приглашения — достаточно было просто позвонить адъютанту и сообщить о своем прибытии. Это были не генералы и не промышленники, а ближайшее окружение фюрера — рейхсляйтеры, гауляйтеры и его старые товарищи по партии, нередко из Мюнхена. Ужинал фюрер все же более скромно, в обществе шести-восьми человек — своего личного врача, фотографа, пилота, радиста и личного секретаря (Мартина Бормана); по словам Шпеера, за столом «Гитлер обычно рассказывал истории о своей жизни»[3532].

Впрочем, нередко Гитлер покидал Берлин, уединяясь в Бергхофе — своей резиденции в баварских Альпах; там он во время трапез предавался разговорам о расе и мировом господстве. Как и Сталин, Гитлер не выносил одиночества. («Гитлеру нужно, чтобы вокруг него были люди, — отмечал Геббельс несколькими годами ранее. — Одиночество тяготит его».)[3533] Однако в отличие от Сталина фюрер не желал или не был способен придерживаться заведенного порядка. Нацистская Германия представляла собой скопище самых разных соперничающих акторов — партия, армия, бюрократические кланы, частная промышленность — при огромном количестве учреждений, созданных для решения конкретных задач, и всевозможных уполномоченных[3534]. Гитлер не желал председательствовать в комитетах и учреждениях и нередко подолгу не вызывал к себе никого из должностных лиц[3535]. После 5 февраля 1938 года заседания кабинета, и прежде нечастые, совершенно прекратились. Гитлеру хватало усердия только на составление текстов своих речей, которые он переписывал авторучкой, после того как надиктовывал их начерно, и на военные дела. Но просыпался он поздно и появлялся на рабочем месте сильно после полудня; там он просматривал вырезки, отобранные для него начальником печати рейха, а затем отправлялся на «завтрак», избегая собственных должностных лиц. («Я нередко задавался вопросом: когда же он работает?» — вспоминал Шпеер[3536].) Его стол стоял пустой, и он почти никогда не работал за ним. («Для него столы были просто предметами обстановки», — вспоминал глава Гитлерюгенда.) Доклады оставались непрочитанными. «Он не любил читать дела, — вспоминал Фриц Видеман, в 1930-х годах служивший у Гитлера адъютантом. — Мне приходилось добиваться от него решений, даже по очень важным вопросам, причем он никогда не просил показать ему соответствующие документы. Он пребывал в уверенности, что многие вещи уладятся сами собой, если их не трогать»[3537].

Сталинский режим тоже жил импровизациями, однако деспот буквально поглощал документы и даже находясь на юге, вдали от Москвы, прилежно пользовался телефоном, телеграфом и услугами фельдъегерей[3538]. Остается только изумляться — не тому, что находились дела, решавшиеся без Сталина, а тому, какое количество информации он ухитрялся усваивать и какое количество сфер привлекало его внимание. Он положил конец все более редким формальным заседаниям Политбюро, но был так же маниакально трудолюбив, как Гитлер порой отлынивал от работы. Сталин читал и редактировал письменные директивы; Гитлер решал государственные дела главным образом устно, и его собеседники — зачастую довольно случайные люди — выуживали решения из его монологов или пытались добиться от него, чтобы он подтвердил их позже. Несмотря на это, между работой рейхсканцелярии и совещаниями у фюрера наблюдалась немалая согласованность. Гитлер избегал участия в бюрократических дрязгах, чтобы его имя не было связано с непопулярными решениями и тлеющим недовольством[3539]. Он поощрял участие многочисленных учреждений в решении вопросов, имевших для него важнейшее значение — от иностранных дел до еврейского вопроса. Порой он настраивал игроков друг против друга, выстраивая «тщательно сбалансированную систему взаимной враждебности», — как отмечал Шпеер. Предаваясь то кипучей деятельности, то апатии, Гитлер во многих случаях откладывал самые важные решения, заставляя остальных ждать, пока он обкусывает ногти. «Порой, — вспоминал один из его секретарей, — он останавливался и безмолвно смотрел на портрет Бисмарка кисти Ленбаха, задумавшись и собираясь с мыслями, прежде чем продолжить бродить кругами»[3540].

Сталин иногда брал в заложники жен своих ближайших подручных, арестовывал и расстреливал их помощников; Гитлер позволял своим товарищам, которые были с ним до 1933 года, — Герингу, Геббельсу, Гиммлеру, некоторым другим — выстраивать в пределах государства собственные центры силы[3541]. Гитлер проявлял понимание того, что необходимо потакать пожеланиям элиты и влиятельных органов. Как предполагают, его стиль правления побуждал подручных к тому, что называлось «подмазываться к фюреру» — то есть к выдвижению инициатив в надежде на то, что им удастся предугадать его желания и, соответственно, заслужить его благодарность, но это было возможно лишь в некоторых сферах, и когда Гитлер осознавал, что подчиненные пытаются выступать с подобными инициативами, он нередко оказывал этому противодействие[3542]. С другой стороны, из-за того что Сталин проявлял готовность вникать в мельчайшие детали и был подвержен вспышкам гнева, в СССР, как правило, никто и не пытался брать на себя риск и действовать в инициативном порядке. Местные функционеры почти всегда дожидались четких указаний, которые, впрочем, нередко оказывались невыполнимыми, и тогда они начинали не «подмазываться к вождю», а играть в кошки-мышки (прибегать к уловкам, хитрить, не говорить правду), что еще сильнее разжигало в Сталине желание разделаться с ними. Советская политическая машина нередко впадала в паралич не из-за явной отстраненности в стиле Гитлера, а из-за крайней централизации и зависимости от единственного человека, который не мог все сделать сам. В конечном счете, и в кремлевском «Уголке», и на Ближней даче, и на даче в Сочи, и в рейхсканцелярии, и в Бергхофе все вращалось вокруг персоны вождя. Каждый функционер мечтал стать личным представителем Гитлера или Сталина — и получить соответствующие полномочия в конкретной сфере деятельности.

Берия вытесняет