Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

строго на два лагеря, и для него, как и для Ленина, вся дипломатия сводилась к лицемерному взаимодействию с врагами[3520]. Благодаря этой позиции он был в состоянии проявлять гибкость и рассматривать любой из двух диаметрально противоположных вариантов: система «коллективной безопасности» с участием капиталистов-«демократов», как называл их Литвинов, или примирение с «фашистами». После Мюнхена Сталин возобновил попытки заключить с Англией и Францией союз против Германии. Но одновременно он все более активно преследовал свою доселе неудачную стратегию по достижению сближения с гитлеровской Германией, несмотря на вопли о «жидобольшевизме», раздававшиеся в Берлине[3521]. Однако образу хитроумного Сталина, блестяще манипулирующего имеющимися у него возможностями, чтобы извлечь из них максимум выгоды, противоречит тот факт, что ни Гитлер, ни Чемберлен вовсе не собирались ему подыгрывать. Европейская дилемма коллективной безопасности, затрагивавшая и Японию, имела глубокие структурные корни.

Разные личности, разные режимы

В Лондоне слишком много британских должностных лиц исходили из заблуждения, будто бы в нацистской верхушке имеются «умеренные» — такие, как Геринг, — способные оказывать на Гитлера сдерживающее воздействие[3522]. Некоторые британские должностные лица разделяли точку зрения, главным образом исходившую от Невилла Хендерсона, посла в Берлине, согласно которой Гитлер был Джекилом и Хайдом в одном лице: человеком обычно осмотрительным и разумным, но срывающимся, если его спровоцировать или унизить. Другие полагали, что Гитлер, подобно прочим диктаторам, пускался на «авантюры» во внешней политике с целью заглушить недовольство у себя в стране[3523]. Также существовало мнение, что импульсивные поступки Гитлера на самом деле продиктованы экономическим кризисом: первыми об этом заговорили разочарованные немцы[3524]. Как личность Гитлера, так и устройство его режима оставались тайной за семью печатями и для Москвы, где видели только его сверхъестественные успехи и попустительство им со стороны Запада[3525]. Сбежавший на Запад агент советской разведки Вальтер Кривицкий (родившийся в австро-венгерской Галиции как Самуил (Шмелка) Гинзберг) в 1938 году предсказывал в самой авторитетной из русских эмигрантских газет, а затем в The Saturday Evening Post неминуемую сделку между Сталиным и Гитлером. Кривицкий писал о тайных советских заигрываниях, цель которых состояла в том, чтобы «убедить немецких руководителей в искренности намерений самого Сталина, в его готовности зайти достаточно далеко ради восстановления отношений»[3526]. Однако Кривицкий не желал признавать, что все тайные и явные попытки Сталина договориться с нацистской Германией зашли в тупик.

Первые годы жизни Гитлера были намного более благополучными, чем у Сталина. (Отец Гитлера, старший таможенный чиновник Габсбургской империи, получал примерно такое же жалованье, как директор школы, а после выхода в отставку ему была назначена приличная пенсия.)[3527] Однако Гитлер тоже не получил даже полного начального образования, не говоря уже об университетском. Будучи не менее амбициозным, чем Сталин, он собрал большую частную библиотеку, увлекался мелодрамами, оккультизмом, немецкими переводами Шекспира, биографией Фридриха Великого авторства Карлейля и четырехтомным трудом Генри Форда «Международное еврейство: важнейшая мировая проблема»[3528]. (Альберт Шпеер называл Гитлера «гениальным дилетантом».) Фюрер не проявлял заметного интереса ни к иностранным языкам, ни к путешествиям по другим странам. Его пристрастиями были архитектура, живопись, кино, классическая музыка, бокс, пикники на свежем воздухе, а еще он любил быстро ездить в своем «мерседесе», сидя впереди рядом с шофером (сам он водить не умел). Он терпеть не мог тех, кто, по его мнению, строил из себя интеллектуала, опасался совершить какую-нибудь оплошность в обществе более воспитанных людей, расцветал от малейших признаков одобрения со стороны других и не скрывал своей мании величия. «Я уверен в том, — писал он, вторя Наполеону, — что моя жизнь — величайший роман во всемирной истории».

Некоторые современники объясняли бесконечные монологи Гитлера, которые он произносил с дрожащими губами, попыткой скрыть свою неполноценность, а вовсе не склонностью увлекаться собственными мыслями, поскольку он вполне мог держать себя в руках и быть внимательным собеседником. Свободнее всего он чувствовал себя на встречах мюнхенских «бузотеров» — его товарищей времен становления нацизма, — но он видел их всего раз в году. Он никому не доверял до конца. («Я сам так и не сблизился с ним и не знаю никого, кому бы это удалось», — вспоминал Иоахим фон Риббентроп.) Гитлер мог беспечно общаться только с кланом Вагнеров в Байройте и с семьей своего фотографа Генриха Гофмана, через которого он познакомился с Евой Браун (ей было тогда семнадцать лет, ему — сорок). В итоге она стала его невенчаной женой и по приказу Гитлера подверглась тайной проверке на предмет еврейских предков, хотя и была голубоглазой блондинкой. (В итоге она была признана чистокровной «арийкой»[3529].) Гитлер не ел мяса, не курил и мало пил, хотя обожал пирожные и пил очень сладкий чай (испортив из-за этого зубы). Он упражнял правую руку, чтобы быть в состоянии долго держать ее в вытянутом положении, и мылся по многу раз на дню, так как терпеть не мог пота. Он страдал от бессонницы, экземы левой ноги и ступней (из-за чего ему было неудобно носить обувь) и болей в желудке. После приступов желудочных колик он предавался разглагольствованиям о смерти от рака. Его мать умерла в 47-летнем возрасте, и он говорил приближенным, что тоже обречен на раннюю смерть. (В мае 1938 года, после аншлюса Австрии, он продиктовал личное завещание[3530].) Гитлер принимал лекарства, прописанные ему врачом-шарлатаном, но подозревал, что кухонная прислуга хочет отравить его (к посуде была приставлена охрана). Даже в окружении телохранителей он не расставался с пистолетом. Случалось, он непроизвольно пускал газы.

Гитлер может производить впечатление неотесанного и банального человека, который необъяснимым образом встал во главе высоко индустриализованной, культурно развитой и политически передовой страны, но он выказал большое умение прислушиваться к германским массовым настроениям. Он приобретал последователей отчасти благодаря своим непревзойденным актерским талантам. Он культивировал образ простоты и скромности, не носил с собой бумажника и отдавал предпочтение военной форме, в то же время отказываясь от любых наград, кроме своего Железного креста 1-й степени и золотого партийного значка. Он обладал феноменальной памятью. Также он проявлял талант подражания людям и ситуациям. «Желая более ярко передать артиллерийскую подготовку в первый день битвы на Сомме, — вспоминал Эрнст „Путци“ Ганфштенгль, — он с помощью самых разных звуков имитировал стрельбу, подлет и разрывы снарядов французских, английских и немецких гаубиц и мортир, дополняя эту общую картину выразительным подражанием треску пулеметных очередей»[3531].

Фюрер пожелал построить в Берлине новый внушительный комплекс рейхсканцелярии, презрительно отзываясь о ее