Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

он вызвал Вышинского для «доклада», после которого деспот от имени Политбюро издал еще один указ, оправдывавший террор, но обвинявший НКВД в большом количестве «крупнейших недостатков и извращений»[3510].

Таким вот образом, без какого-либо публичного уведомления, посредством нескольких бумажек, сочиненных в «Уголке» у Сталина, был остановлен массовый террор. Случайность? Предполагалось, что цель террора — искоренение врагов, затаившихся в ожидании войны, но затем, в момент, когда СССР, казалось, столкнулся с сильнейшей военной угрозой, Сталин внезапно решил положить конец массовым арестам. Его паранойя утратила остроту? Или он просто дожидался, когда будет написан «Краткий курс»? Или его потрясли события, чреватые реальной опасностью?[3511] Мотивации, которыми он руководствовался, невозможно установить с полной точностью. Однако после Мюнхена деспот в свои шестьдесят лет оказался на распутье.

* * *

Генри Киссинджер в своей эпохальной книге «Дипломатия» (1988) называет Сталина «величайшим реалистом — терпеливым, проницательным и неумолимым»[3512]. Вовсе не такого Сталина встречает читатель на страницах этой книги. Сталин нередко предстает перед нами в обличье проницательного политика, вынуждаемого обстоятельствами к нелегкому выбору ради защиты интересов страны, но он никогда не был только таким. Столь же часто стоявший перед ним непростой выбор был порожден его собственными ошибками и бессмысленными расправами. Портрет Сталина как мудрого проводника реальной политики в иностранных делах и полоумного массового убийцы у себя в стране не выдерживает никакой критики; в обоих случаях мы имеем дело с одним и тем же расчетливым, недоверчивым умом. На протяжении всего периода террора он всем своим существом страстно отдавался внешней политике, которую он по-своему ставил на службу делу Советского государства и делу социализма. Он был идеологом и будущим государственным деятелем, насаждавшим социализм посредством крупномасштабного насилия — единственного пути к полному антикапитализму, — и это строительство социализма, в свою очередь, в итоге превратило его в законченного социопата. Ушла в прошлое коллективизация, почти ушел в прошлое массовый террор, развязанный им против собственной элиты и простых граждан, но теперь перед ним стоял Гитлер. Сталин вел себя вызывающе с западными державами и проявлял внимание к Германии, но в то же время он боялся общеимпериалистической антисоветской коалиции с участием нацистской Германии. Сложившееся в итоге па-де-труа — Чемберлен, Гитлер, Сталин — по сути превратилось состязание между Чемберленом и Сталиным за благосклонность Гитлера. Сталину предстояло решающее испытание. На кону стояло выживание не только его режима, но и страны.

Глава 10. Молот

Моего секретаря первого арестовали, второго арестовали… Моего первого помощника арестовали. Украинец, тоже из рабочих. Он сам не очень грамотный, но я на него надеялся, как на человека честного. Его арестовали, видимо, на него очень нажимали, а он не хотел ничего говорить и бросился в лифт в НКВД. И вот весь мой аппарат.

Вячеслав Молотов[3513]

Бывший летчик Николай Шпанов в своей повести «Первый удар. Повесть о будущей войне», напечатанной в начале 1939 года в толстом журнале «Знамя», а затем вышедшей отдельной книгой в серии «Библиотека командира», называл главным врагом страны нацистскую Германию[3514]. Действие повести происходит в неназванном году в недалеком будущем, начинаясь 18 августа, в День Воздушного флота СССР. На глазах у зрителей, собравшихся на авиашоу, советский летчик устанавливает рекорд, и в это время, ровно в 5 часов вечера, репродукторы внезапно сообщают, что самолеты люфтваффе пересекли советскую границу. Советские пилоты уже через минуту дают немцам отпор в воздухе. Спустя всего 29 минут последний уцелевший немецкий самолет убирается из советского воздушного пространства. После этого советские ВВС силами 700 новейших самолетов наносят молниеносный удар по германским индустриальным тылам. При приближении бомбардировщиков к авиазаводу в Нюрнберге им навстречу бросаются немецкие рабочие, в знак солидарности распевая «Интернационал». Уже на следующее утро советские сухопутные войска прорывают приграничные укрепления. Ценой незначительных потерь они одерживают быструю победу. Всеволод Вишневский в своей рецензии характеризовал книгу Шпанова как «ценную, интересную, глубоко актуальную» и указывал, что «она увлекательно говорит о том, какой будет справедливая война советского народа против агрессоров, — война смертельная для врагов социализма»[3515].

За рамками этих фантазий Сталин стоял перед более суровой, идеологизированной версией той же дилеммы безопасности, которая не давала покоя его предшественникам-царям: еще более агрессивная германская держава на европейском материке и еще более агрессивная, милитаристская Япония, закрепившаяся на азиатском материке, — и две эти державы сейчас были объединены формальным союзом. В Европе Сталин мог продолжить попытки договориться с антикоммунистическими Францией и Англией, с тем чтобы совместно дать отпор Германии, или же продолжить попытки как-то договориться с нацистской Германией, чтобы перенаправить германские амбиции в западном направлении. На Дальнем Востоке подобная сделка с США либо с Англией представлялась невозможной даже теоретически. Сталин не трогал Литвинова, несмотря на посягательства Ежова на наркомат иностранных дел (которые продолжил и Берия)[3516]. «Мы предпочитаем иногда оставаться в одиночестве, чем делать дурные вещи сообща с другими, и поэтому нас изоляция не пугает», — писал Литвинов в Лондон Майскому[3517]. Однако идея подобного отступления в «крепость Россию» — этому искушению подвергался и главный партийный идеолог Жданов — не слишком утешала Сталина: англичане и нацисты могли заключить сделку, направленную против Советского Союза, и тогда советская «изоляция» обернулась бы гибелью. Не в этом ли заключался смысл Мюнхена?[3518]

Немецкие и итальянские самолеты, выполняя приказ генерала Франко, потопили 10 кораблей, приписанных к английским портам, и серьезно повредили еще 37, направлявшихся в порты Испанской Республики, но даже после возмущенных выступлений в Палате общин Невилл Чемберлен всего лишь заявил своему консервативному кабинету, что, если Франко «приходится бомбить порты испанского [республиканского] правительства, он должен делать это осмотрительно, так как в противном случае наша страна может проникнуться такими настроениями, которые заставят правительство принять меры»[3519]. Франко отправил письмо Чемберлену, в котором благодарил его за «дружбу» и подчеркивал, что оба лидера выступают за «мир во всем мире». В глазах Сталина испанские события четко продемонстрировали не только пределы советских отношений с Западом, но и то, насколько далеко способны зайти англичане и французы в своем стремлении умиротворить «фашистов» (Германию, Италию, франкистскую Испанию). И наоборот, ограниченные, но кровавые чистки в Испанской Республике еще больше укрепили имевшиеся у западных держав сомнения по поводу сотрудничества со Сталиным в сфере безопасности.

В отличие от Литвинова — не менее закоренелого марксиста — Сталин отказывался проводить различие между «пацифистами» (демократами) и «агрессорами» (фашистами) в стане империалистов. Он делил мир