Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

советские власти обратились к французам с вопросом о том, что те думают относительно советского военного ответа в случае вооруженного нападения Польши на Чехословакию[3457].

Польский министр иностранных дел Юзеф Бек писал польскому послу в Берлине (28.09) насчет советских шагов в военной сфере, что «характер этих демонстраций носит явно политический характер, принимая порой откровенно комические формы. С военной точки зрения все это пока что не имеет большого значения»[3458]. Когда польский посол спросил нацистского министра иностранных дел Риббентропа, какой будет реакция Германии на польские военные действия против Чехословакии, Риббентроп, согласно немецким источникам, заявил, что Германия поддержит Польшу, но в то же время указал, что «если Польшу атакует Советский Союз, хотя я, впрочем, считаю, что это исключено, то с точки зрения Германии в чехословацком вопросе сложится совершенно новая ситуация»[3459].

Не было ли у Сталина фантазий насчет удара по Польше в отместку за 1920 год и нового раздела этой страны с отторжением от нее Галиции с ее крупным украинским и белорусским населением в том случае, если чехословаки решат сражаться в одиночку и втянутся в войну с Германией?[3460] Деспот, несомненно, склонялся к оппортунизму и был готов рассмотреть любые варианты. С другой стороны, возможно, он просто хотел предотвратить какие-либо польские или совместные польско-германские военные действия против Украины. Также может быть, что, проводя мобилизацию, он принимал меры к тому, чтобы ответственность за то, что могло случиться с Чехословакией, несла Франция, а не Советский Союз. Точно известно только одно: в течение самой серьезной на тот момент внешнеполитической ситуации, с которой столкнулся его режим, Сталин более 100 часов — с первых часов 28 сентября до конца 2 октября — никого не принимал у себя в «Уголке»[3461]. «Получали ли вы от товарища Сталина или товарищей из Политбюро какие-нибудь советы, указания или замечания относительно нашей работы в текущей ситуации?» — 29 сентября жалобно спрашивал Димитров у своих заместителей по Коминтерну[3462]. Где же был Сталин? Он проводил все дни на пятидневном совещании (27 сентября — 1 октября) московских и ленинградских пропагандистов, обсуждавших книгу «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков): краткий курс»[3463].

* * *

Ни одна из предыдущих попыток написать новое руководство по марксистско-ленинской идеологической подготовке не удовлетворила Сталина. Исправленный черновой вариант «Краткого курса» партийной истории (не путать с «Кратким курсом» истории СССР) был представлен ему примерно одновременно с процессом Бухарина, и большую часть лета 1938 года он провел в Москве, переписывая его: ради этого Сталин отказался даже от ежегодного отпуска на своем любимом Кавказе[3464]. Некоторые страницы он переписывал несколько раз. Различные места в тексте дают представление о том, что его занимало и волновало. Упоминание греческого героя Антея, полугиганта, которого никто не мог победить, пока он соприкасался с землей, свидетельствует о его знакомстве с древнегреческой историей. (Сталин умолчал о том, что Антей, убивая своих врагов, складывал их черепа в храме, посвященном его отцу, Посейдону[3465].) Ключевое место занимала коллективизация. «Своеобразие этой революции, — указывалось в „Кратком курсе“, — состояло в том, что она была произведена сверху, по инициативе государственной власти, при прямой поддержке снизу со стороны миллионных масс крестьян»[3466]. Сталин вычеркнул большую часть материала о себе самом, но он тоже трактовал возвращение Ленина из эмиграции в 1917 году и его «Апрельские тезисы» 1917 года как «решающие моменты в истории партии»[3467]. Ярославский, автор черновика, расхваливал сделанные Сталиным сокращения как демонстрацию «исключительно большой скромности, украшающей большевика»[3468]. Также Сталин вычеркнул подробности о деяниях оппозиции — вредительстве в промышленности, предательстве в Испании, — но подчеркнул, что самые опасные классовые враги — враги с партбилетом и что «двурушники» представляют собой «безыдейную клику политических карьеристов, давно уже лишенную доверия народа и старающуюся вновь влезть в доверие путем обмана, путем хамелеонства, путем мошенничества — какими угодно путями, — лишь бы сохранить за собой звание политических деятелей»[3469]. Он вставил в текст невнятные философские рассуждения о диалектическом материализме («…не в лицах соль, а в идеях, в теоретическом уклоне»)[3470].

Сталин ознакомил с исправленным текстом свое ближайшее окружение (только некоторые осмелились выступить с письменными замечаниями), а затем с 8 по 18 сентября 1938 года собирал у себя в «Уголке» своего рода книжный клуб для выработки окончательного варианта текста — по главе в день[3471]. «Меня интересует теперь новая интеллигенция и из рабочих, и из крестьян… — заявил Сталин, согласно заметкам Жданова. — Без св[оей] интеллигенции погибнем[.] Нам надо управлять страной… Руководить госуд[арством] надо через служащих»[3472]. «Краткий курс» начали по частям печатать в «Правде», на дополнительных полосах. — 9 сентября 1938 года была издана первая глава, и за ней следующие, по главе в день. Затем «Краткий курс» был напечатан отдельной книгой — первый тираж составил 6 миллионов экземпляров[3473].

27 сентября, на открытии совещания пропагандистов, с приветственной речью выступил Жданов, но Сталин уже в первый день надолго взял слово. «Если мы говорим о вредителях, о троцкистах, то вы имейте в виду, что не все же эти вредители троцкистско-бухаринские, не все же они были шпионами, — заявил Сталин агитаторам, словно бы переворачивая с ног на голову все, что он говорил прежде. — Не скажу, что они были шпионами, это были наши люди, свихнулись потом. Почему? Они не оказались настоящими марксистами, слабы были теоретически». И неважно, что в НКВД фабриковали их дела, пытали их, требуя сознаться, и расстреливали их, не принимая в расчет, сознались они или нет: если бы эти функционеры нижнего и среднего звена имели возможность изучить «Краткий курс», они до сих пор были бы живы[3474].

Сталин проявлял недовольство, объясняя, что «религия имела положительное значение во времена Владимира Святого, тогда было язычество, а христианство было шаг вперед. Теперь наши мудрецы с точки зрения новой обстановки в XX столетии говорят, что Владимир подлец и язычники подлецы, а религия подлая, то есть не хотят диалектически оценить события, что все имеет свое время и свое место»[3475]. Осудил он и нападки на интеллигенцию: «Что за дикость?.. Это не марксизм и не ленинизм. Это старье буржуазное». В течение двадцати лет «с помощью божьей и с вашей помощью эту интеллигенцию мы создадим», однако, сетовал он, «есть такие люди, которые, если человек отошел от рабочих, не работает у станка, отошел от крестьян, не работает в поле,