Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

и ирредентизм, что лишало надежности какие-либо партнерские отношения в сфере безопасности. Система альянсов Франции с Польшей и Чехословакией перестала работать еще до того, как Гитлер испытал ее на прочность[3577]. И потому Франция, укрывшаяся за неприступной линией Мажино (названной так по имени министра обороны, инициировавшего ее строительство), могла выбирать лишь из уже известных вариантов: либо союз с англичанами, либо союз с русскими. Правительство тори до Мюнхенского пакта выказывало безжалостную осторожность по отношению к сближению с Францией, а после Мюнхена оно шло вперед маленькими шажками, начав переговоры с Францией на уровне штабов[3578].

В то же время Мюнхен едва не подтолкнул Сталина к другой крайности: он стал задумываться о денонсации франко-советского договора еще до его подтверждения[3579]. Однако спорадические попытки Сталина взять пример с Николая II и превратить франко-советский договор 1935 года о взаимопомощи в настоящий военный союз против Германии привели только к бессистемным переговорам между военными[3580]. Англия упорно выступала против франко-советского военного соглашения, а Париж не желал порывать с Лондоном даже после мюнхенского позора и даже после поступивших от французского посла в Москве предупреждений о том, что Советский Союз — вовсе не колосс на глиняных ногах и что он может начать заигрывания с Германией[3581]. Французский генштаб по-прежнему отрицал заметную роль Красной армии в возможной европейской войне и указывал на отсутствие у СССР общей границы с Германией и на тот факт, что Польша и Румыния все так же не испытывали желания пропускать через свою территорию советские войска[3582]. Казнь трех из пяти сталинских маршалов и обвинения в том, что они и другие выдавали нацистам военные планы и другие тайны, вновь заставили усомниться в Красной армии как в возможном партнере[3583]. Но французы выражали нежелание вести военные переговоры еще до окончательной развязки ужасных расправ[3584]. Для французского премьер-министра Даладье — который еще в 1933 году предоставил во Франции убежище Троцкому — очередная общеевропейская война означала «полную гибель европейской цивилизации», на место которой явятся «казачьи и монгольские орды»[3585].

Итак, в Германии, вооруженной до зубов, бурлили антисемитизм и антиславянский расизм, англичане перед лицом новой войны на континенте держались осторожно и отчужденно, а Франция, еще более уязвимая, чем Англия, тем не менее подчинялась Лондону и не доверяла своему номинальному союзнику, СССР. Сталин опустошал собственную страну массовыми расправами, сопровождавшимися бесстыдной ложью, однако он столкнулся с настоящей угрозой безопасности страны: германской агрессией, на фоне которой великие державы, включая его самого, занимались тем, что перекладывали ответственность друг на друга.

Музыка и пытки

Вдоль всех стен огромного главного зала и у всех входов в него выстроились сотрудники тайной полиции в парадной форме: в Большом Кремлевском дворце проходил прием по случаю нового 1939 года. Советские функционеры не приводили на него своих жен, если те, подобно Жемчужиной, жене Молотова (она была наркомом рыбной промышленности), тоже не занимали официальные должности. Однако значительная часть бомонда была связана брачными узами: актера Ивана Москвина сопровождала его жена Алла Тарасова, звезда того же театра; кинорежиссера Александрова — его жена, певица-старлетка Любовь Орлова; танцовщика Игоря Моисеева — его гражданская жена, прима-балерина Большого театра Нина Подгорецкая. Сам Сталин тоже мог сойти за кинозвезду: лукавая улыбка, поднятая голова, паузы, кивки, взгляды. Во время тостов, когда он упоминал советские достижения и героев, люди чокались бокалами, стучали ножами и вилками и выкрикивали его имя. Шел уже третий час ночи, когда в фойе у входа в Андреевский зал появился Государственный джаз СССР. Чекист, как предпочитали называть себя сотрудники тайной полиции, вызвал его на сцену после Красноармейского ансамбля под руководством Александрова — 240 певцов и танцоров — и Государственного ансамбля народного танца под руководством Моисеева.

«Мы входим в Андреевский зал. Огромный зал слабо освещен и совершенно пуст. Это зал заседаний Верховного Совета, — вспоминал Юрий Елагин. — В нем ряды новых кресел, как в театре или, вернее, как в аудитории университета, потому что при каждом кресле есть маленький пюпитр для записей и радионаушники». Музыканты подошли к двери, ведущей на сцену. «Зал поражает нас обилием света. Это Георгиевский зал — нарядный, двусветный, белый зал… В зале идет пир горой. За большими столами полно народу». Перед сценой, несколько поодаль от остальных столов, находился стол президиума, за которым сидели вожди — лицом к залу, спиной к выступающим. Когда на сцене появились музыканты, Сталин и его свита повернулись и стали аплодировать. «Сталин одет в куртку защитного цвета, без орденов и каких-либо знаков отличия. Он улыбается и ободряюще кивает нам головой. Перед ним стоит наполовину наполненный стакан. По цвету похоже на коньяк». Джазисты с их солисткой Ниной Донской исполнили «Еврейскую рапсодию», сочиненную Святославом Кнушевицким, возможно лучшим московским виолончелистом. (Он был женат на Наталье Спиллер, сопрано из Большого театра, любимице Сталина.) По словам Елагина, Сталин и прочие вожди почему-то не обратили никакого внимания на пение Донской. «Они отворачиваются от нас и начинают есть».

Кровавый тиран в пределах своих традиционных вкусов был способен отличить превосходное выступление от просто хорошего. Ему нравилась опера, и для исполнения перед ним неизменно отбирались фрагменты как из дореволюционного репертуара (Римский-Корсаков, Глинка, Мусоргский, Бородин, Чайковский), так и из более известной западной классики («Кармен», «Фауст», «Аида»). Но главной его страстью были русские, украинские и грузинские народные песни[3586]. После того как джазисты отыграли свои шесть заранее одобренных номеров — включая «Сентиментальный вальс» Чайковского и любимую песню Сталина, жалостливую «Сулико», — за столом президиума, согласно Елагину, аплодировали «долго и энергично». Лишь после того, как музыканты покинули сцену и отложили в сторону свои инструменты, их пригласили к столу — в отдельном зале для выступающих, этажом ниже, где были накрыты столы, а на них — «много икры, окорока, салаты, рыба, свежие овощи и зелень [в разгар зимы]… Графины с водкой. Красные и белые вина. Великолепный армянский коньяк. Столы накрыты не менее чем на тысячу человек, а нас всех не более четырехсот». Обязанности официантов исполняли чекисты в форме. Перед музыкантами выступил с речью новый председатель Комитета по делам искусств Алексей Назаров (г. р. 1905), поднявший тост за Сталина; кроме него, пили также за некоторых из наиболее знаменитых исполнителей — таких, как певец Иван Козловский (г. р. 1900)[3587].

Козловский, солист-виртуоз Большого театра (с 1926 г.), в 1939 году получил орден Ленина (еще через год Сталин наградил его званием