Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

авторства контрреволюционеров и эмигрантов-антисоветчиков — подобную литературу в большом количестве собирал и Сталин. «…в разных местах за книгами, — отмечал следователь, — были обнаружены 3 полбутылки (полные) пшеничной водки, одна полбутылка с водкой, выпитой до половины, и две пустые полбутылки из-под водки». В столе следователь НКВД обнаружил четыре пули, завернутые в бумажки с надписями «Зиновьев», «Каменев» и «Смирнов» (2 штуки). Но, пожалуй, самым большим открытием стало то, что у себя в квартире — а вовсе не в лубянском сейфе — Ежов хранил папку с бумагами на «Кобу», заведенными еще царской жандармерией в Тифлисе. Слухи о «досье на Сталина» ходили по всей верхушке режима[3727]. Что именно это были за бумаги, находившиеся у Ежова, неизвестно. С точки зрения Берии было неизвестно, что более опасно: отдать эти материалы Сталину и тем самым дать понять, что видел их, или оставить их у себя[3728]. Сталин якобы демонстрировал материалы, собранные на него Ежовым, на заседании Политбюро, как будто все эксцессы террора были делом рук одного Ежова[3729].

Кроме того, Берия выбил из Ежова двадцать страниц показаний, компрометировавших его бывшего заместителя в секретариате партии Маленкова, которые Берия, по-видимому, передал Сталину, однако деспот предпочел не трогать Маленкова[3730]. Все же Берия принес и более приятные известия: 13 апреля 1939 года его первый заместитель Меркулов наконец сумел добыть показания за подписью упрямого Ефима Евдокимова. Берия лично отправился арестовать его в квартире в Большом Кисельном переулке, 5, рядом с Большой Лубянкой, но Евдокимов держался семь месяцев, несмотря на сломанные ноги и непрерывные пытки, которые продолжались и в тюремной больнице[3731]. На очных ставках с бывшими коллегами он кричал в ответ на их признания в вымышленных преступлениях; следователи были вынуждены прекратить эти очные ставки, так как Евдокимову иногда удавалось убедить других отказаться от своих показаний. Когда к нему в камеру подсадили бывшего коллегу, чтобы тот уговорил Евдокимова давать показания, Евдокимов обозвал его подонком и назвал вымышленный заговор в стенах НКВД «липой». Другой осведомитель-«наседка» сообщал, что «за время моего совместного пребывания… с Евдокимовым он говорил, что ему хотелось бы сейчас одного — иметь бомбу, чтобы взорвать весь следственный аппарат теперешнего НКВД и самому взлететь с ним на воздух, что такой аппарат, который так калечит и разрушает невинных людей, можно только назвать фашистским»[3732].

Однако после арестов Фриновского и Ежова Евдокимов, судя по всему, согласился оговорить вместе с ними и себя. Берия был на коне: 16 апреля его подручным удалось выследить бывшего главу украинского НКВД Александра Успенского, который, инсценировав самоубийство, пять месяцев избегал силков всесоюзной охоты (скрываясь в Архангельске, Москве, Калуге, Казани и Свердловске). Он был задержан около багажного отделения на вокзале в уральском городе Миассе[3733]. Между тем допрос Ежова вылился в двадцать пухлых томов материалов. Его обвиняли в том, что он, руководя НКВД, возглавлял «контрреволюционную организацию».

Бывший сталинский начальник НКВД сознался в том, что работал сразу на несколько вражеских разведок: немецкую, английскую, французскую, японскую, польскую. (Между прочим, Ежов по приказу Сталина фактически ликвидировал Польскую коммунистическую партию.) 24 апреля 1939 года Ежов дал «показания» о своей «педерастии», то есть гомосексуальных связях. Согласно протоколу, он вспоминал, что получил первый опыт таких связей в 15- или 16-летнем возрасте, когда вместе с другими подростками состоял в учениках у портного. Ежов перечислил ряд советских функционеров из армии и других структур, с которыми, по его словам, он сожительствовал не один месяц; многие из его партнеров были женаты, но по служебной надобности жили в отдельности от своих жен. В числе таковых Ежов назвал Филиппа Голощекина, в то время возглавлявшего партийную организацию Казахстана. В последующие годы Ежов устраивал продолжительные пьяные оргии с Владимиром Константиновым, одним из своих давних любовников (а также с Иваном Дементьевым). Ежов называл свои гомосексуальные связи «взаимно активными»[3734]. Многое ли здесь приукрашено Берией, неизвестно. Реакция Сталина с его ханжеством тоже не попала в анналы истории.

Предложение о тройственном союзе

Еще 3 апреля из Польши в Лондон в поисках помощи прибыл Бек. В тот же день Гитлер приказал готовить планы военной кампании против Польши, которая могла бы начаться не позже начала осени. 11 апреля вермахт издал разъяснение, согласно которому войны с Польшей нужно было по возможности избегать, однако приготовления следовало продолжить[3735]. 14 апреля английское и французское правительства — по отдельности — обратились к советским властям. Министр иностранных дел Галифакс спросил Майского, готов ли Советский Союз выступить с публичным заявлением о том, что он окажет поддержку странам, ставшим «жертвам агрессии», если они окажут ей сопротивление, и предоставит им помощь, «если она будет желательна… путем, который будет найден наиболее удобным»[3736]. Тем самым британское правительство делало небольшой шаг навстречу СССР.

Тогда же, 14 апреля 1939 года, Сталин получил от ТАСС секретное внутреннее сообщение, содержавшее русский перевод статьи из газеты New York World-Telegram, написанной ее редактором Роем Говардом, который прославился тем, что несколько лет назад взял интервью у Сталина. В своей последней статье, отправленной из Парижа — в обход советской цензуры, — Говард называл Советский Союз фальшивой «страной-витриной» с вездесущей слежкой, насквозь лживой пропагандой, тысячами сосланных и расстрелянных политзаключенных и развалом в армии и промышленности, ставшим итогом этого положения. Говард писал, что коммунизм так и не сумел найти альтернативы капиталистическим стимулам и что уровень жизни в стране остается ниже, чем в Италии. Он объявлял советскую систему — Сталин подчеркнул это место — «восточным военным деспотизмом, железной рукой и безжалостностью» и в абзаце, который был отчеркнут Сталиным, писал, что «несмотря на громадную армию и огромные… воздушные силы, СССР в настоящее время, по мнению иностранных военных наблюдателей, а также французских и английских государственных деятелей, представляет собой потерянную надежду, он сброшен со счетов как фактор при любой ближайшей комбинации сил против фашизма»[3737].

Советские власти в этом контексте подняли ставку; Литвинов (15 апреля) отправил Сталину и Молотову проект предложения о формальном союзе с Англией и Францией. Сталин внес правку в проект, превратив его в конкретный план из восьми пунктов по созданию недвусмысленно антинацистского тройственного союза[3738]. Литвинов 16 апреля был принят в «Уголке», а на следующий день он передал окончательный текст англичанам, вызвав Сидса из театра в разгар представления; на следующий день Литвинов передал текст предложения и французам. Историки, по-прежнему отрицающие, что Сталин когда-либо намеревался заключить