Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

он сам получал нагоняй от Сталина. На XVIII съезде партии Сталин публично унизил своего Второго, сначала одобрив черновик доклада Молотова, а затем, после того как Молотов зачитал его, собрав Политбюро, чтобы подвергнуть доклад критике, что Молотову пришлось признать перед делегатами съезда[3753]. И все же незаменимый Молотов никогда не подводил и обладал феноменальной хваткой.

Молотов всегда присутствовал всякий раз, как Литвинова в 1935–1939 годах вызывали в «Уголок» к Сталину, за исключением всего двух случаев[3754]. Председатель Совета народных комиссаров не скрывал своей неприязни к наркому иностранных дел, хотя, пожалуй, еще больше злобы по отношению к Литвинову выказывал Жданов, которого Сталин поставил во главе комиссии Верховного Совета по иностранным делам — платформы, с которой изливалось еще больше яда в адрес шпионских гнезд. Жданов, русский националист, чьи резкие антикапиталистические, антиимпериалистические речи нередко появлялись в прессе, стал восприниматься как публичный антипод космополита Литвинова с его знанием языков. Жданов публично осуждал договор о взаимопомощи с Францией — краеугольный камень внешней политики Литвинова[3755]. Однако Жданов работал в Ленинграде, а чаще всего в «Уголке» у Сталина бывал Молотов — согласно журналу посещений он провел там в три раза больше времени, чем следующие наиболее частые посетители (Ворошилов, Маленков, Каганович, Берия, Микоян), вместе взятые. Вообще Молотов не только встречался со Сталиным наедине, но и присутствовал на трех из каждых четырех зафиксированных собраний в «Уголке». Сомнительно, чтобы среди представителей этого режима нашелся кто-то другой, способный вынести бремя такой близости к Сталину.

Сталин уже давно лично руководил внешней политикой из своего «Уголка», полагаясь на НКВД, военную разведку, Коминтерн, спецпосланников и Молотова как главу правительства и члена комиссии Политбюро по внешней политике[3756]. Деспот вызывал к себе сотрудников наркомата иностранных дел и послов из-за границы, даже не приглашая присутствовать Литвинова, и игнорировал предупреждения Литвинова по поводу вмешательства в испанские дела и многого другого. Литвинов не мог не опасаться за свою жизнь[3757]. Две волны террора — первая весной 1937 года и вторая весной 1938 года (метившая в тех, кто работал с Литвиновым, но еще оставался на свободе) — сильно проредили его наркомат[3758]. Иностранцы видели в перипетиях карьеры Литвинова ключ к загадке советской внешней политики[3759]. На первомайском параде 1939 года Литвинов с дозволения Сталина на глазах у всех стоял на трибуне мавзолея[3760]. На следующий день Майский, размышляя в Лондоне о советских предложениях относительно большого союза с Англией и Францией, заключал, что «принятие их брит[анским]пра[вительством] едва ли может подлежать сомнению»[3761]. Но вечером того же дня Берия и Деканозов вместе с Молотовым и Маленковым прибыли в наркомат иностранных дел под видом «комиссии ЦК», чтобы подвергнуть допросу его штат. Литвинов был вынужден присутствовать при этом унижении[3762]. 3 мая Литвинов спокойно принял британского посла, и Сидс дал запоздалый ответ на советское предложение о союзе, сообщив, что Уайтхолл так и не принял никакого решения — хотя прошли уже две недели[3763]. Тем же вечером в «Уголке» у Сталина политика коллективной безопасности подверглась очередному избиению. Видя безучастность Литвинова, Молотов вышел из себя и закричал, когда он уходил: «По-вашему, все мы тут дураки?!»[3764]

Берия незаметно покинул собрание в «Уголке» в 5.05 вечера, за десять минут до появления Литвинова. Затем войска НКВД окружили здание наркомата иностранных дел на Кузнецком мосту, по диагонали от задней стороны Лубянки. Тем же вечером в 11.00 Кремль передал советским послам шифрованную депешу — вопреки обыкновению, подписанную лично Сталиным, — о том, что «на почве нелояльного отношения т. Литвинова к Совнаркому» он обратился с «просьбой» об отставке, которая была удовлетворена[3765]. Утром 4 мая Молотов объявил в наркомате иностранных дел, что отныне это ведомство подчиняется ему. В бывшем кабинете Литвинова ему пришлось наводить порядок в официальных бумагах, сваленных в беспорядочную груду, частью непрочитанных, частью заляпанных маслом от бутербродов — подобный беспорядок был особенно неприятен брезгливому Молотову.

Отставка Литвинова ознаменовала полное освобождение Сталина от «специалистов» по внешней политике[3766]. В отличие от многих таких же старых большевиков, как Литвинов, Молотов никогда не жил в Европе среди эмигрантов[3767]. Также Молотов в отличие от Литвинова имел прямой доступ к советским разведслужбам, которые он в дальнейшем использовал наряду с обычными дипломатическими каналами[3768]. Более того, Молотов выделялся среди прочих главных подручных Сталина своей самоуверенностью. «Я бы сказал, — впоследствии вспоминал Хрущев, — что он был единственным человеком в Политбюро, который выступал против Сталина по тому или иному вопросу во второй раз»[3769]. Согласно воспоминаниям военачальника Георгия Жукова, «порой дело доходило до того, что Сталин повышал голос и даже выходил из себя, а Молотов, улыбаясь, вставал из-за стола и оставался при своей точке зрения». По словам Жукова, Молотов «обладал серьезным влиянием на Сталина, в особенности в вопросах внешней политики, в которой Сталин тогда, до войны, считал его компетентным»[3770].

Разгром и перемены

На Литвинова завели дело об измене, отчасти основанное на доставленных Сталину 27 апреля «показаниях» Ежова, в которых говорилось, что Литвинов, проводя отпуск в Италии, в Мерано, сказал Ежову, танцуя фокстрот: «У наших политиков нет никакой культуры». У Литвинова отобрали его московскую квартиру, но у него осталась госдача за городом, которую Берия окружил войсками НКВД. Говорят, что Литвинов, обнаружив, что линию правительственной связи ему отключили, позвонил Берии по городскому телефону, и тот «пошутил», что топтуны поставлены там «охранять» Литвинова[3771]. Домашний арест Литвинова отозвался в наркомате иностранных дел арестами его ближайших помощников, еще находившихся на свободе: их пытали, чтобы сфабриковать «дело» на их начальника. «Берия и Кобулов усадили меня на стул, сели с обеих сторон и стали бить меня по голове, играя в „качели“, — вспоминал Евгений Гнедин, заведующий отделом печати в наркомате внутренних дел. — Они ужасно избивали меня, не жалея сил, и требовали, чтобы я дал показания на Литвинова»[3772]. Одним из тех сотрудников наркомата иностранных дел, который мог быть доволен отставкой Литвинова, был Василий Корженко. Услышав о том, что новым наркомом назначен Молотов, он стал ожидать повышения: в конце концов, он участвовал изнутри в разгроме своего ведомства. Однако шофер семьи Корженко был арестован как польский шпион; по сфабрикованному обвинению в шпионаже арестовали и того, кто заменил его[3773]. Вместо ожидаемого повышения лояльного Корженко попросили сдать ключи, а когда он вышел