Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

стал учеником скорняка (там ему приходилось спать на полу). Во время Первой мировой войны Жуков был призван в армию, несмотря на свое скромное происхождение, был награжден двумя Георгиевскими крестами, а летом 1918 года встал на сторону красных и сражался в прославленной Первой конной армии. Двадцать лет спустя органы НКВД истребили почти всех командиров, под чьим началом служил Жуков, и он превратился в человека, связанного с «врагами народа». Впоследствии Жуков утверждал, что непонятный вызов к Ворошилову дал ему передышку и что это неожиданное назначение на монголо-маньчжурскую границу спасло ему жизнь[3861].

Жуков сразу же увидел полное расстройство советских сил, противостоящих японцам[3862]. Однако разведка Квантунской армии каким-то образом ухитрилась проглядеть, что плацдарм на Халхин-Голе удерживают советские силы. Утром 28 мая, когда отряд Квантунской армии численностью 2500 человек приступил к выполнению плана по захвату понтонного моста и отсечения пути к отступлению для монгольской конницы с последующей лобовой атакой, которая должна была отбросить монголов к поджидавшим их японским частям, он попал под удар советской артиллерии и танков. Японцы имели превосходство в воздухе, и всего за два дня Красная армия потеряла в боях 15 истребителей, а японцы — всего один. (Ворошилов связался с фронтом и устроил выволочку[3863].) Однако японский арьергард, отправленный отрезать монголам путь к отходу, был уничтожен почти поголовно, а японские войска, задействованные в лобовой атаке, отступили сильно потрепанные[3864]. 31 мая на сессии Верховного Совета Молотов в речи, посвященной почти исключительно отношениям с западными державами, публично повторил сделанное японцам предупреждение о том, что «наше терпение истекает», заявив: «…границу Монгольской Народной Республики, в силу заключенного между нами договора о взаимопомощи, мы будем защищать так же решительно, как и свою собственную границу»[3865]. Однако Квантунская армия не собиралась отступать.

Германский тупик

Немцы опасались успеха на советско-британских переговорах, и 30 мая 1939 года немецкое Министерство иностранных дел неожиданно получило приказ провести с советскими властями «конкретные переговоры» и не ограничиваться чисто экономическими вопросами — это явно был утвердительный ответ на ультиматум Молотова, что Вайцзеккер и донес до сведения Астахова, советского поверенного в делах в Берлине[3866]. Однако на следующий день в Токио Отт внезапно проникся уверенностью в отношении исхода немецких переговоров с Японией: он сообщал, что личный секретарь японского премьер-министра говорил ему, будто бы «последний решительно настроен на заключение [германо-японского] союза», и что он слышал от заместителя военного министра, что японская армия преодолеет сопротивление со стороны японского флота[3867]. Все это могло сорвать немецкие переговоры с Москвой. 5 июня японский кабинет одобрил компромисс в отношении требований Германии, состоявший в том, что Япония давала согласие на автоматическое участие в любом германо-советском конфликте, но сохраняла за собой свободу выбирать подходящий момент для вступления в любой другой конфликт (например, германо-британский). Этот компромисс представлял собой крупную политическую победу японской армии. Однако простодушный японский представитель в Берлине, генерал-лейтенант Осима, кажется, не довел это решение до сведения немцев[3868]. В любом случае благодаря Зорге, имевшему контакты в японских правящих кругах, Сталин знал, что в реальности Япония пребывает в политическом параличе.

4 июня была получена очередная надежная информация о германских планах вторжения в Польшу, поступившая от Рудольфа фон Шелиа, советского шпиона из германского посольства в Варшаве, который добыл ее благодаря Клейсту, помощнику Риббентропа по восточному направлению, незадолго до этого посетившему польскую столицу. Немецкий посол в Варшаве (фон Мольтке) и военно-воздушный атташе были вызваны в Берлин для консультаций[3869]. Сочетание замыслов Гитлера в отношении Польши с безрезультатными германо-японскими переговорами в потенциале могло подтолкнуть фюрера к сделке с советским диктатором[3870]. Складывалось впечатление, что экономические переговоры, на которые Сталин уже давно возлагал надежду как на путь к политическим переговорам, наконец-то могут принести плоды. Но недоверие было очень глубоким[3871]. К тому же Гитлер мог блефовать.

Советско-германские переговоры носили неформальный характер и не всегда были прямыми. 14 июня, как узнал на следующий день германский министр иностранных дел, Астахов говорил болгарскому послу в Берлине Парвану Драганову: «Если Германия объявит, что она не станет нападать на Советский Союз, или заключит с ним договор о ненападении, Советский Союз, вероятно, воздержится от заключения пакта с Англией. Однако Советский Союз не знает, чего на самом деле хочет Германия»[3872]. Шуленбург отправился из Москвы в Берлин для консультаций. 21 июня Кестринг, также прибывший в Берлин для консультаций, был принят Гитлером[3873]. Шуленбург, вернувшись 28 июня в Москву, уведомил советский наркомат иностранных дел, что Германия желает «не только нормализации, но и улучшения своих отношений с СССР»: по его словам, эта позиция была доведена до его сведения Риббентропом и одобрена Гитлером[3874]. Примерно тогда же Чиано, итальянский коллега и конфидент Риббентропа, судя по всему, обмолвился советскому поверенному в делах в Риме о возможности советско-германского договора о ненападении, экономического соглашения, совместных гарантий Прибалтийским государствам и посредничества в отношениях с Японией[3875]. Однако 30 июня Риббентроп по приказу Гитлера неожиданно потребовал прекратить все бессистемные политические контакты и не спешить с возобновлением переговоров о торговом соглашении[3876].

Вопросы без ответов

Переговоры СССР с западными державами были формальными и прямыми, но тоже безрезультатными. Помимо готовности Польши к пропуску частей Красной армии по своей территории вторым главным камнем преткновения стало советское требование о гарантиях территориальной целостности Прибалтийских государств: советская сторона стремилась не допустить их использование Германией в качестве плацдарма для вторжения. Однако западные державы, ссылаясь на то, что сами эти страны не желают для себя подобных гарантий, отвечали отказом. Как докладывал из Парижа советский посол, западные державы считали, что такие гарантии обеспечивают Москве «свободу действий в Прибалтике»[3877]. В свою очередь, Сталин считал объявленный прибалтами «строгий нейтралитет» притворством[3878]. Главные политические фигуры в авторитарных Литве, Латвии и Эстонии, как и в демократической Финляндии, публично заигрывали с нацистами. 7 июня 1939 года Эстония и Латвия подписали в Берлине договоры с Германией о ненападении; за этим вскоре последовали визиты в Эстонию начальника штаба генерал-лейтенанта Франца Гальдера, командующего германскими сухопутными силами, и адмирала Канариса, главы абвера. Молотов потребовал, чтобы Эстония сменила курс и перешла под советское покровительство. Но Эстония считала советские гарантии своей территориальной целостности худшим из двух миров: они бы привели в ярость Германию и стали бы приглашением для советской оккупации[3879].

10