Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

предъявить верительные грамоты. Французы уравновесили британского адмирала генералом Жозефом Думенком, у которого хотя бы имелась бумага за подписью премьер-министра Даладье, позволявшая Думенку вести переговоры, но ничего не подписывать. Драксу, высокому седовласому человеку с голубыми глазами, пришлось признать, хотя советская сторона и так это знала, что он не имеет письменных полномочий даже на то, чтобы вести переговоры о военном соглашении, не говоря уже о том, чтобы подписывать его[3938]. Когда Ворошилов так же подчеркнуто спросил, заручилась ли англо-французская миссия согласием своих польских союзников на проход советских войск по польской территории в случае войны с Германией, Дракс не дал ему ответа.

Нарком обороны настаивал на получении прямого подтверждения от поляков и румын. Во время перерыва в переговорах Думенк по собственному почину отправил в Варшаву своего посланника, чтобы добиться от поляков согласия на проход советских сил по их территории[3939]. 13 августа, когда нацисты начали открыто угрожать Данцигу, в Польше была объявлена частичная мобилизация. Два дня спустя поляки публично отмечали 19-ю годовщину «чуда на Висле», когда им удалось отбить наступление Красной армии. В ответ на запрос французов о предоставлении Красной армии права на проход Варшава опять ответила отказом. Как считали многие поляки, оказаться лицом к лицу с нацистами было лучше, чем получать советскую «помощь». «Умный кролик, — писал Галифакс о поляках, — едва ли захочет, чтобы его защищало животное в десять раз его крупнее, которому он приписывает повадки боа-констриктора»[3940]. Однако Галифакс, как и польское правительство, не понимал, что Польша, не желая принимать помощь от СССР, оказывается лицом к лицу с двумя хищниками.

Ворошилов завел конкретный разговор о том, какой именно вклад каждая сторона внесет в общую оборону в рамках предполагаемого антигерманского военного союза. Шапошников огласил обширные советские обязательства, согласно которым СССР выставлял до 120 стрелковых дивизий, а также 16 кавалерийских дивизий, 5 тысяч стволов тяжелой артиллерии, 9500 танков и до 5500 истребителей и бомбардировщиков. Это составляло более чем миллионные силы, которые при необходимости могли быть развернуты немедленно. Французы утверждали, что у них имеется 110 боеспособных дивизий. Англичане, не желая разглашать «военные тайны», наконец заявили, что смогут выставить 16 армейских дивизий. Всего-то? Под нажимом англичане признали, что, скорее всего, их будет только пять[3941]. (На самом деле их, вероятно, было две.) СССР как сухопутная держава едва ли был способен в полной мере оценить масштабы британской мощи, проявлявшейся главным образом в сфере ВВС и особенно флота[3942]. Как бы то ни было, по мнению одного из переводчиков Ворошилова, нарком обороны, затеяв такой разговор, сознательно пытался унизить англо-французских военных[3943]. Вполне справедливо. Но можно ли обвинять в этом Сталина? В глазах Лондона история реально вершилась в Берлине, которому англичане даже дали понять, что они не относятся всерьез к собственным переговорам в Москве[3944].

Карта Гитлера

Советская сторона 12 августа 1939 года дала согласие на предложение германского Министерства иностранных дел о переговорах, потребовав, однако, чтобы они проходили в Москве. Гитлер подумывал о том, чтобы отправить туда своего личного юриста и министра без портфеля Ганса Франка (который ранее ездил в Рим на подписание договора об оси), однако 14 августа он решил послать Риббентропа, и Шуленбург на следующий день сделал соответствующее формальное предложение Молотову[3945]. В тот же день, примерно в восемь вечера (Дракс еще находился в Москве), Молотов принял Шуленбурга, который зачитал ему заявление, полученное утром от Риббентропа. «Германия не имеет никаких агрессивных намерений против СССР, — заявил Шуленбург. — Германское правительство стоит на точке зрения, что между Балтийским и Черным морями не существует ни одного вопроса, который не мог бы быть разрешен к полному удовлетворению обеих стран. Сюда относятся вопросы Балтийского моря, Прибалтийских государств, Польши, Юго-Востока и т. п».. Посол предложил организовать молниеносный визит Риббентропа в Москву, чтобы «изложить г-ну Сталину точку зрения фюрера». Молотов задал вопрос о возможности заключения двустороннего пакта о ненападении и посредничестве немцев в советско-японских отношениях, но сказал, что перед приездом Риббентропа «необходимо провести подготовку определенных вопросов»[3946]. Чтобы усилить нажим на немцев, днем ранее (а также два дня спустя) по приказанию Сталина германское посольство в Лондоне было проинформировано о том, что англо-советские переговоры идут успешно и что поляки готовы вести переговоры с СССР на уровне штабов[3947].

16 августа Рудольф Гернштадт, куратор советской агентуры в Варшаве, докладывал руководству военной разведки в Москве, что, по сведениям агента Шелиа, сотрудника германского посольства, немецкое вторжение в Польшу должно было начаться очень скоро[3948]. 17 августа Молотов снова принял Шуленбурга и сообщил ему о положительной реакции со стороны советского правительства, но настаивал на том, чтобы сначала было подписано экономическое соглашение, после чего советская сторона хотела увидеть письменное предложение о заключении пакта о ненападении, и лишь после этого, примерно через неделю после заключения экономического соглашения, мог состояться визит Риббентропа. Нацистский министр иностранных дел, будучи извещен об этом, 18–19 августа прислал Шуленбургу короткий (всего в две статьи) текст договора о ненападении на срок 25 лет, подробности которого следовало уточнить в ходе личной беседы, и обещал особый протокол по Прибалтике. «Вы должны иметь в виду тот ключевой факт, что вероятно скорое начало открытого германо-польского конфликта, — инструктировал Риббентроп Шуленбурга, — и что поэтому мы крайне заинтересованы в том, чтобы мой визит в Москву состоялся немедленно»[3949].

«Правда» 19 августа обвинила англичан и французов в подготовке «нового мюнхенского сговора» с Германией, Сталин же получил донесение разведки о том, что Гитлер намерен решить польский вопрос любой ценой и что, по его мнению, Москва «пойдет на переговоры с нами, так как она совершенно не заинтересована в конфликте с Германией, равно как и не желает быть разбитой ради Англии и Франции». Эта информация совпадала с перехваченными телеграммами Шуленбурга в Берлин[3950]. Вечером 19 августа Шуленбург докладывал в Берлин, что тем днем он дважды говорил с Молотовым — в 2 часа пополудни, в течение часа, а затем в 5 часов вечера — и что советское правительство предъявило ему свой текст пакта о ненападении, состоящий из пяти статей и постскриптума, со сроком действия в пять лет, и согласилось принять нацистского министра иностранных дел в Москве 26 или 27 августа[3951]. Это была предполагаемая дата германского вторжения в Польшу. Германо-советское экономическое соглашение было окончательно выработано в Берлине около полудня 19 августа,