Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

августа Блюхеру было приказано покинуть зону военных действий. В тот же день и на следующий Штерн предпринял новое воздушное и сухопутное наступление, на этот раз задействовав более крупные силы. Всего с обеих сторон было брошено в бой более 30 тысяч человек. Но так как японский император не давал согласия на эскалацию конфликта, даже после того, как советские ВВС подвергли массированной бомбардировке японские тыловые позиции в Корее, японцы не пользовались ни артиллерией, ни авиацией даже на линии фронта. Тем не менее 8 августа Зорге радировал из Токио: «выступления в защиту решительных военных действий против СССР возрастают»[3280]. Императора осаждали с настойчивыми просьбами позволить задействовать более крупные силы, хотя бы в порядке самообороны. После того как японцы выдвинули на границу новые части Квантунской армии — которые могли атаковать с тыла и поймать советские войска на высотах «словно крысу в мешок», — Сталин 11 августа наконец дал согласие на перемирие. Литвинов похвалялся советским представителям за границей, что «Япония получила урок, убедившись в нашей твердости и сопротивляемости, а также в иллюзорности помощи от Германии»[3281]. В реальности же дело едва не дошло до полномасштабной эскалации. И что в этих обстоятельствах могла предпринять нацистская Германия — вопрос открытый[3282].

Как бы то ни было, Сталина и Красную армию в конечном счете спасли не советская решимость и не японская осторожность, а Китай. Советско-японский конфликт происходил на фоне грандиозной битвы за Ухань (июнь-октябрь 1938 года), куда китайское правительство эвакуировало свою военную промышленность и где сопротивление японским силам, стремящимся к решительному сражению, оказывали более 1 миллиона китайских бойцов под командой самого Чан Кайши. В итоге Императорская японская армия сумела взять Ухань, второй по величине город Китая, но ценой ошеломляющих потерь, достигавших 100 тысяч человек[3283]. Токио, окончательно увязший в китайской войне, да еще и сцепившийся с Советским Союзом, еще настойчивее призывал Берлин превратить Антикоминтерновский пакт в формальный военный союз против Москвы. Гитлер же проявлял интерес к подобному союзу лишь в том случае, если бы он был направлен и против Англии с Францией, так как это позволило бы добиться от них покорности в Европе, угрожая их колониям в Азии. Благодаря Зорге Сталин был посвящен в подробности этих переговоров, включая различные камни преткновения[3284].

Ставка Сталина на Чан Кайши приносила дивиденды. Стараниями китайского лидера японская сухопутная армия оказалась в патовой ситуации. В то же время Чан Кайши отвечал решительным отказом на требования китайских коммунистов вооружить рабочих ради «революционной войны» с японцами[3285]. Понять его мотивы несложно. «Захват власти силой оружия, решение проблемы войны — ключевая задача и высшая форма революции», — указывал Мао на пленуме Китайской коммунистической партии во второй половине 1938 года, добавляя, что Чан Кайши, которого вождь коммунистов называл контрреволюционером, «твердо стоит на том, что власть находится в руках у того, у кого есть армия, что все решает война. В этом отношении нам нужно учиться у него»[3286]. Сталин вовсе не желал разгрома Чан Кайши и Гоминьдана японцами из-за предательского поведения китайских коммунистов. Также он не хотел своими действиями заставить Токио и Берлин забыть свои разногласия. Тем не менее он проявил неуступчивость в споре с японцами по поводу границы у озера Хасан, требуя восстановления статус-кво, и на этот раз добился своего. Японское политическое руководство пошло на уступки. Вместе с тем японские «ястребы» из школы «северного удара» лишь укрепились в своем стремлении устроить испытание Красной армии[3287]. И они еще не сказали своего последнего слова.

Как было прекрасно известно Сталину, Красной армии потребовалось почти десять дней ожесточенных сражений, чтобы вытеснить немногочисленные японские войска, которым к тому же отчасти связал руки их император. Советская сторона потеряла 792 человека убитыми и 3279 ранеными; японские потери составляли 526 убитых и 913 раненых — на 2600 человек меньше[3288]. «Мы проявили излишнюю медлительность в тактике и особенно в том, что касается комбинированных операций, в нанесении врагу сосредоточенного удара», — указывал Ворошилов, не признавая, однако, собственной ответственности. К этому он добавлял, опять же перекладывая ответственность на других: «Обнаружено, что Дальневосточный театр к войне плохо подготовлен (дороги, мосты, связь)»[3289]. Ворошилов также мог отметить, что советский офицерский корпус, включая почти всех заместителей и помощников Блюхера, был обескровлен репрессиями и запуган и что сам Блюхер пребывал в прострации и был выведен из игры своими же. Тем не менее трудно сказать, был ли Блюхер готов к решению задач современной войны в большей степени, чем те, кто судил его[3290]. 16 августа 1938 года Ворошилов вызвал маршала в Москву, держать ответ. Спустя шесть дней Лаврентий Берия получил новую должность в столице. Путям Берии и Блюхера вскоре предстояло пересечься.

Первый замнаркома

Почему Сталин так долго терпел Ежова на руководящем посту, остается загадкой. К лету 1938 года безумие в НКВД дошло до того, что по крайней мере один только что назначенный начальник местного управления НКВД освободил многих заключенных и написал на Лубянку о чудовищных фальсификациях[3291]. Влас Чубарь, заместитель главы правительства, в докладной записке на имя Сталина, Молотова и Ворошилова от 16 июня 1938 года указывал на вопиющее несоответствие между советскими мобилизационными планами и наличными ресурсами[3292]. В тот же день Чубарь был исключен из Политбюро (в резолюции приводилась ссылка на «показания» арестованных кандидатов в члены Политбюро)[3293]. На следующий день он был разжалован в директоры строительства целлюлозно-бумажной фабрики, возводившейся в Соликамске силами заключенных ГУЛАГа. 25 июня Маленков сообщил Сталину, что Чубарь заказал через книжную экспедицию ЦК работы Троцкого — «Перманентная революция», «Сталинская школа фальсификаций» и «Моя жизнь» — а также несколько номеров меньшевистского эмигрантского «Социалистического вестника»[3294].

Ежов удалился на свою дачу в Мещерино, где предавался почти непрерывному пьянству. «Я буквально сходил с ума, — писал он об измене Люшкова в письме Сталину. — Я вызвал Фриновского и предложил ему вместе отправиться к вам. Идти в одиночку я не мог. Но Фриновский в тот раз сказал: „Теперь нам достанется по-крупному“»[3295]. Фриновский пребывал вдали от Москвы, и у НКВД не осталось руководства — ни наркома, который бы исполнял свои обязанности, ни замнаркома, который бы находился на своем месте. Ежов — обиженный на Сталина и даже злившийся на него — замышлял лично подыскать себе нового первого заместителя, остановив свой выбор на Литвине, который летом 1938