Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

в НКВД восьми поименно названных студентов Дальневосточного университета[3231]. Также он просил прислать ему новых оперработников: 37 сотрудников НКВД томились в местной тюрьме как иностранные «шпионы». Однако у Люшкова имелись проблемы посерьезнее, чем нехватка кадров: он служил в органах при Ягоде. Из 41 служивших при Ягоде офицеров НКВД, имевших чин комиссара государственной безопасности (первого, второго или третьего ранга), аналогичного генеральскому, только десять, включая Люшкова, оставались живыми и на свободе. Один (Слуцкий) был отравлен, трое покончили с собой, а остальные были арестованы и по большей части расстреляны[3232]. Люшков, в январе 1938 года прибывший в столицу на сессию Верховного Совета, жаловался Фриновскому, что обнаружил за собой слежку, когда вышел из московской гостиницы. Фриновский ответил, что Ежов просто пытается охранять его, и это было правдой. Арестованный грузин Лордкипанидзе дал показания на Люшкова.

Вместо того чтобы передать протоколы допроса Лордкипанидзе Сталину, Ежов велел Фриновскому еще раз допросить Ягоду. Тот заявил, что Люшков не участвовал в «заговоре». Однако, на Люшкова поступали новые показания, и Фриновский давил на Ягоду, спрашивая, зачем они покрывают этого «человека Ягоды», тем более что внутри их ведомства люди уже знали о том, что на него накопились «показания». Ежов попал в ловушку. В случае запоздалого ареста Люшкова Ежову пришлось бы объяснять Сталину, почему он не передал ему те протоколы допросов. Тем не менее тучи над Люшковым сгущались, и 16 апреля 1938 года Фриновский приказал ему отправить в Москву своего заместителя, Моисея Кагана, которого якобы ожидало новое назначение. Люшков втайне договорился с Каганом, чтобы тот по прибытии дал ему знать, что все в порядке. Но он так и не дождался никакого сигнала (Каган был арестован)[3233].

Еще одной огромной проблемой для Люшкова был человек, на которого он должен был собирать компрометирующий материал: маршал Блюхер. Несмотря на свою немецкую фамилию (насколько известно, такое прозвище получил его дед), Блюхер родился в семье русских крестьян; он командовал советской Дальневосточной армией с момента ее создания (1930), имел чин маршала с момента его учреждения (1935) и был обладателем не менее пяти орденов Красного Знамени и двух орденов Ленина[3234]. После того как Блюхер в качестве одного из судей был в 1937 году привлечен к участию в закрытом суде над Тухачевским и другими военачальниками, окончившемся их расстрелом, он запил, начав в ту же ночь в своем номере в гостинице «Москва». Тем временем на Дальнем Востоке арестовывали его собственных подчиненных[3235]. «Василий Константинович все более замыкался, — вспоминала его молодая вторая жена Глафира, — но еще верил в защиту его Сталиным, хотя, размышляя дома вслух, нередко говорил, что Главный Хозяин слишком жесток, своенравен, порою взбалмошен, и все-таки верил в его партийную совесть»[3236]. В январе 1938 года Блюхер возглавлял дальневосточную делегацию, приехавшую в Москву на сессию Верховного Совета и, более того, оказался среди тех немногих, кто был избран в президиум этого органа. В свою очередь, Люшков знал, что Сталин перестал доверять Блюхеру. «Блюхер очень властолюбив, — впоследствии утверждал Люшков. — Его роль на Дальнем Востоке не устраивает его; он хочет большего. Он считает себя превосходящим Ворошилова. В политическом плане сомнительно, чтобы его удовлетворяла общая ситуация, хотя он очень осторожен. В армии он более популярен, чем Ворошилов»[3237].

Разумеется, Блюхер знал, что Люшков копает под него, и перешел в наступление, распространяя слухи о том, что Москва утратила «политическое доверие» к Люшкову[3238]. В результате они взаимно усиливали свою уязвимость.

Сталину повезло на Дальнем Востоке: Япония увязла в Китае. «Ситуация в Китае превосходная», — говорил советский замнаркома иностранных дел Потемкин, как докладывал в Париж французский посол в Москве Кулондр. Потемкин «рассчитывал на то, что эта страна будет несколько лет сопротивляться, после чего Япония окажется слишком ослабленной, чтобы быть способной к нападению на СССР. По-видимому, эту точку зрения разделяет и советское руководство»[3239]. Сам Сталин говорил китайскому спецпосланнику (сыну Сунь Ятсена), что «Китай сражается не только за себя, но и за Россию» и что «Китай продолжит получать всю возможную помощь от России в виде боеприпасов, самолетов и прочих предметов снабжения»[3240]. Однако он избегал прямой конфронтации с Японией, строго предупреждая (7.04.1938) партийного босса северного Сахалина, чтобы тот перестал чинить препятствия японской экономической деятельности на подчиненной ему территории, поскольку любые конфликты из-за иностранных концессий могут послужить поводом к войне. Аналогичным образом, имея в виду японского посла в Лондоне, Сталин инструктировал своего посла Майского: «не избегайте встреч с [Сигеру] Йосидой, а в случае такой встречи внимательно выслушайте его. Попросите его обрисовать конкретные меры по улучшению взаимоотношений между Японией и Советским Союзом. Говорите, что СССР стремится к улучшению взаимоотношений. Докладывайте мне об этом»[3241].

Впрочем, понятно, что Сталин плел свои собственные интриги. 12 апреля 1938 года Москва, ссылаясь на информацию, полученную от Чан Кайши, уведомляла Блюхера о неминуемом японском нападении на советские позиции[3242]. Сталин не мог не понимать, что подобные «разведданные» связаны с непрестанными попытками Чан Кайши добиться вовлечения Советского Союза в войну, но деспот не смог совладать с желанием воспользоваться этой китайской провокацией. Помимо того, что советская Дальневосточная армия в 1938 году дополнительно получила более 100 тысяч бойцов из Поволжского и Сибирского военных округов, а также большое число самолетов и танков, Сталин послал в Хабаровск Льва Мехлиса, назначенного заместителем наркома обороны — с вооруженным конвоем и свитой из армейских офицеров, отправленных на смену предыдущим: в месте назначения их прозвали «черносотенцами» (по аналогии с погромщиками царских времен)[3243]. Это был конец для 38-летнего босса НКВД на Дальнем Востоке Люшкова.

Однако Люшков не явился встречать Мехлиса. Ежов уже формально освободил лояльного Люшкова от его должности (26.05.1938) под предлогом перевода на новую должность в центральном аппарате НКВД, однако Люшков понимал, что это означает смертный приговор; пользуясь своими тесными взаимоотношениями с Ежовым, он тянул с отъездом в Москву. (Судя по всему, Ежов отправил на Дальний Восток эмиссара, чтобы арестовать его.) 9 июня Люшков сказал своему заместителю, что отправляется в приграничную зону на встречу с очень важным агентом. Он выехал на поезде из Хабаровска во Владивосток, оттуда добрался на машине до Посьета, провел там инспекцию местных пограничных отрядов и 12 июня отправился на место, где якобы должен был встречаться с агентом. Велев своему единственному спутнику держаться поодаль и для «маскировки» облачившись в штатскую одежду и охотничью шапку, под которыми на