Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

нем была надета полная форма НКВД, Люшков скрылся под покровом дождя и темноты. Однако около реки Хунчун он нашел двух маньчжурских пограничников и тут же сдался им, продемонстрировав им свой офицерский мундир. Можно только представить себе состояние этих рядовых пограничников, когда из предрассветного утреннего тумана, словно из ниоткуда, перед ними неожиданно объявился не какой-то заблудившийся мелкий контрабандист, а человек в форме НКВД, имеющий при себе партийный билет, удостоверение депутата Верховного Совета и документы за подписью Ежова, указывающие, что их обладатель — комиссар госбезопасности 3-го ранга, то есть все равно что генерал-майор Императорской японской армии.

Московское начальство было потрясено. Оставил ли он какую-то записку? Может быть, японцы похитили его? Ежов не переставая плакал и говорил: «Теперь я пропал»[3244]. Он уведомил Сталина, но скрыл от него существование протоколов допросов с «показаниями» на Люшкова и о том, что долго укрывал его от ареста[3245]. 15 июня 1938 года жена Люшкова Нина была арестована в их московской квартире и обвинена в том, что знала о готовящемся побеге мужа, но не донесла на него[3246]. Тем же вечером к Ежову на Лубянку явился Блюхер с целью узнать, как обстоят дела с Люшковым и, несомненно, с ним самим. Как раз в тот момент Ежова вызвали к Сталину. Тот решил отправить в Хабаровск врага Люшкова, Фриновского, чтобы тот провел расследование; Фриновский выехал 17 июня поездом — ему предстояло проделать путь в 5 с лишним тысяч миль. Между тем с Дальнего Востока самолетом вернулся Мехлис, 20 июня отчитавшись в «Уголке», после чего Сталин тут же отправил его обратно на восток, чтобы он продолжил уничтожение кадров в Сибирском и Забайкальском военных округах, а затем устроил новое кровопролитие в рядах советской Дальневосточной армии[3247].

Случайно или нарочно, но Люшков пересек границу с Маньчжоу-Го в том месте, находившемся примерно в восьмидесяти милях к юго-западу от Владивостока, которое лежало в сфере ответственности японской Корейской армии, а не более агрессивной Квантунской армии, которая, может быть, отказалась бы расставаться с такой ценной добычей после того, как выяснила бы, кто попал ей в руки. Но обстоятельства сложились так, что Люшковым занялся служивший в Корейской армии переводчик с русского; он немедленно понял, что имеет дело с «беглецом столетия» и связался по радио со штабом в Сеуле; несмотря на подозрения в том, что побег Люшкова был подстроен, его поспешно отправили в Токио. Стараниями офицера разведки Квантунской армии, недовольного тем, что ему не удалось допросить Люшкова, 24 июня известие о предателе просочилось в газеты на китайском, выходившие в Маньчжоу-Го; еще до того, как Фриновский сумел лично выяснить, что же произошло, сенсационная новость из малоизвестной газеты уже стала достоянием польской военной разведки. 1 июля о побеге Люшкова сообщили нацистские газеты, тем самым подав сигнал тревоги японским дипломатам в Москве.

3 июля 1938 года в «Йомиури Симбун» было опубликовано заявление Люшкова, обнародованное японской военной разведкой. «Я до последнего времени совершал большие преступления перед народом, так как я активно сотрудничал со Сталиным в проведении его политики обмана и терроризма, — утверждалось в заявлении. — Я действительно предатель. Но я предатель только по отношению к Сталину». Люшков, лично участвовавший в расследовании убийства Кирова, называл его «фатальным для страны так же, как и для партии», и сообщал о лживости протоколов допросов Каменева и Зиновьева. (Люшков заявил работавшим с ним японским следователям, что фабрикация показаний в связи с убийством Кирова заставила его усомниться в советской системе.) «Николаев <…> не принадлежал к группе Зиновьева, — говорилось далее в заявлении. — Он был ненормальный человек, страдавший манией величия. Он решил погибнуть, чтобы стать историческим героем. Это явствует из его дневника». Люшков называл процессы 1936–1938 годов «полностью сфабрикованными», плодом «истерической подозрительности» Сталина и «его твердой решимости избавиться от всех троцкистов и правых, которые <…> могут представить собой политическую опасность в будущем». К этому Люшков добавлял, что были арестованы сотни тысяч невинных людей. Также он указывал, что Сталин стремился спровоцировать войну между Китаем и Японией с тем, чтобы добиться их взаимного ослабления и в итоге большевизировать Китай[3248]. Люшков утверждал, что арест множества мнимых вредителей повлек за собой реальное, хотя и молчаливое, вредительство: люди на заводах и железных дорогах, озлобленные арестами невиновных, проявляли в работе равнодушие и небрежность[3249].

Японская разведка получает подарок

Сталинский террор, цель которого по идее заключалась в ликвидации иностранных агентов в СССР, породил к жизни агента в лице Генриха Люшкова, ставшего для японцев бесценным источником информации. Прежде Сталину не приходилось сталкиваться ни с чем подобным — ни в случае его бывшего помощника Бориса Бажанова, бежавшего за границу в 1928 году, ни даже в случае высылки Троцкого в 1929 году. Люшков захватил с собой драматическое обличительное письмо в ЦК от комкора Альберта Лапина, командующего ВВС на Дальнем Востоке, который 21 сентября 1937 года покончил с собой в камере хабаровской тюрьмы. «Я верно служил советскому правительству 17 лет, — писал Лапин. — Неужели я заслужил такую участь? Я больше не в силах это вынести». Письмо Лапина было написано кровью[3250].

Втайне от общественности Люшков дал японцам подробную информацию о советском Дальнем Востоке — от количества грузовиков, включая число неисправных, до состояния всех железных дорог и аэродромов, сведений о подготовке и использовании китайских и корейских агентов, сигналов советской разведки, а также точной численности и расположении частей Красной армии и НКВД к востоку от озера Байкал (400 тысяч человек), самолетов (почти 2 тысячи) и подводных лодок (90). Люшков негативно оценивал состояние советской Дальневосточной армии, указывая на нехватку резервов и инфраструктуры, неисправную артиллерию и авиацию, недостаточную подготовку и скверную организацию. Особенно он упирал на нехватку высших военачальников, причиной чему был разгром, устроенный Мехлисом. Люшков признавал, что Блюхер считал все эти проблемы исправимыми, но объяснял это страхом Блюхера перед тем, что Москва узнает реальное положение дел. Так или иначе, Люшков сообщил японцам, что Сталин уже утратил доверие к Блюхеру. Кроме того, он провокационно заявил своим японским следователям, что Блюхер и даже Ворошилов пришли к выводу о необходимости нанести превентивный удар, поскольку война с Японией неизбежна, но сама Япония благодаря вторжению в Китай оказалась в уязвимом положении. Соответственно, советские военные приготовления носили отнюдь не оборонительный характер. Люшков даже вкратце описал чрезвычайные планы нападения на Японию — реально существовавшие или сочиненные им самим. Он явно поставил