Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Люшков благодаря своему личному опыту располагал редкими сведениями о человеке в Кремле и его «ненормальной подозрительности» — по его словам, такую оценку разделяли многие из тех, кто имел дело со Сталиным[3251]. В мозгу «у Сталина засел страх перед неготовностью к войне, но в первую очередь острый страх перед заговорщиками, особенно в армии», — полагал Люшков, добавляя, что деспот испытывает страх перед «войной, которая может быть использована для революции» против него. Он утверждал, что Сталин не слишком уверен в надежности положения Чан Кайши и что его тревожит возможное нападение Германии на западе. Наконец, по словам Люшкова, советский вождь подозревал, что Япония использует в Китае дивизии второй и третьей линии, приберегая свои лучшие войска для борьбы с СССР[3252].

Рихард Зорге, агент советской военной разведки, работавший в токийском посольстве нацистской Германии, подтвердил ущерб, нанесенный этой изменой. Берлин послал в Токио офицера разведки, чтобы тот принял участие в допросе Люшкова, и Зорге добыл в немецком посольстве копию секретного доклада, в котором указывалось, что Люшков заявил японцам о глубоком разочаровании страны в Сталине и утверждал, что в случае японского нападения Красная армия «может развалиться за день»[3253]. Зорге сообщал, что смертельный враг СССР узнал от Люшкова, как в реальности функционирует советская система и что на самом деле думают советские должностные лица и простые граждане — включая самого Сталина. Зорге резюмировал, что «Люшков был неисчерпаемым кладезем информации о Красной армии, НКВД, партии, и динамике советского народа в целом»[3254].

А затем все повторилось: 9 июля 1938 года агент НКВД Орлов получил в Каталонии шифрованную телеграмму от Ежова, в которой ему приказывалось прибыть на советское судно, стоявшее в порту Антверпена, для встречи с известным ему, но не названным по имени лицом. Орлов достал из сейфа 60 тысяч долларов — гигантскую сумму по тем временам — и сбежал. По словам одного осведомленного сотрудника НКВД, Орлов совершил ошибку: его отзывали не для того, чтобы расстрелять, а чтобы назначить новым начальником внешней разведки НКВД. Как бы то ни было, он вместе с женой и дочерью улизнул в Канаду, а оттуда — в США. Ежов не решался сообщить Сталину об этом втором крупном предательстве, спровоцированном террором. Орлов знал очень много — от подробностей о советских операциях в Испании, таких, как убийство лидера ПОУМ Андреу Нина, до имен советских тайных агентов в Европе[3255]. Однако, насколько известно, в личном письме Ежову он заявлял, что хотел всего лишь избежать расстрела[3256]. Орлов, еврей и убежденный левый, сбежал не в нацистскую Германию, а в безвестность[3257]. Сталин не заслуживал такого подарка судьбы.

Даже предательство, нанесшее Сталину наибольший ущерб — следствие развязанного им террора, — не заставило его смягчиться. Наоборот, после побега Люшкова Фриновский и Мехлис развернулись на Дальнем Востоке вовсю. Если в 1937 году на советском Дальнем Востоке из вооруженных сил было уволено 2969 офицеров, 383 из которых было арестовано, то в 1938 году было уволено еще 2272 и 865 арестовано[3258]. Кроме того, Фриновский получил задание «укрепить» восточную границу СССР. Органы НКВД приступили к отселению всех до единого жителей из приграничной полосы шириной в две мили и обозначили зону, в которой без предупреждения открывался огонь на поражение, что делало переход границы японскими агентами, равно как и новые попытки бегства с советской стороны, самоубийственным поступком[3259]. Однако японцам уже достался ценный приз. Зорге, отправляя в Москву копии секретных документов, в своих донесениях подчеркивал, что Люшков, подобно немцам, бежавшим из нацистской Германии, преувеличивал готовность преданного им режима к крушению, однако Зорге предполагал, что Япония и Германия, желая воспользоваться слабостями противника, о которых сообщил Люшков, могут предпринять совместные военные действия против СССР[3260]. Понятно, что в глазах Сталина это был самый страшный сценарий, возможное последствие его собственного беспричинного террора.

(Почти) «неизбежная война»

Шестого июля 1938 года радисты японской Квантунской армии перехватили и сумели расшифровать депешу в Хабаровск, в штаб советской Дальневосточной армии, от командира пограничных войск, предлагавшего, чтобы советские пограничники заняли ничейную высоту к западу от озера Хасан. Японское правительство, уже взбешенное советской военной помощью Китаю, поглядывало на эти стратегические высоты[3261]. Речь шла о сопке, расположенной поблизости от узла границ Советского Союза, Кореи (японской колонии) и Маньчжоу-Го (японского марионеточного государства), и известной в России как высота Заозерная (китайцы называли ее Чжангуфэн, то есть «Гора тугого барабана», а японцы — Тёкохо). Вся эта спорная безлюдная местность, находившаяся в десяти милях от Японского моря и в опасной близости от Владивостока, состояла из болот и песчаных холмов и отличалась жарой в дневное время, когда температура могла подниматься до 50 ºС, и холодными ночами. Фактически здесь никто не жил, но она господствовала над корейским портовым городом Наджин-Сонбон, а также стратегическими железными дорогами, пересекавшими северную Корею и соединявшими ее с Маньчжурией[3262]. 9 июля с целью «предотвратить занятие этой высоты японцами как выгодной для постоянного наблюдения за нашей территорией», около тридцати бойцов пограничных войск НКВД заняли Заозерную, вырыли на ней окопы и натянули колючую проволоку[3263].

Через четыре дня после этих событий на границе Люшков давал пресс-конференцию для международных журналистов в токийском отеле «Санно», на которой дал отпор сомневающимся в том, что он — тот, за кого себя выдает, и нанес еще один удар по престижу Сталина. «Что заставило вас предать свою страну?» — спросил его английский корреспондент. Люшков ответил: «Мы должны убить Сталина»[3264].

15 июля японский военный атташе и поверенный в делах в Москве потребовали ликвидировать новые укрепления на Заозерной, утверждая, что они сооружены на территории Маньчжоу-Го (согласно японской интерпретации Пекинского договора 1860 года между Российской империей и империей Цин). Блюхер отправил на Заозерную собственную армейскую комиссию и, исходя из сделанных ею выводов, обвинил Фриновского в нарушении маньчжурской границы; японцы тут же ухватились за эти разногласия[3265]. Блюхер подозревал провокацию со стороны Фриновского и Мехлиса, полагая, что они намерены развязать войну с тем, чтобы подставить и свалить его. И эти подозрения были отнюдь не безумными. Пока что советская Дальневосточная армия не принимала никакого участия в происходящем: Фриновский не желал ничего согласовывать с будущим врагом народа. Разозленный Блюхер отправил телеграмму Фриновскому (копия — Ежову), предупреждая, что «какой-то сукин сын