Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

дочь, но редко видел ее. После того как один за другим были арестованы начальники отдела охраны — сперва Паукер, а затем Курский и Дагин, — в число домочадцев Сталина вошел новый человек: Николай Власик (г. р. 1896), сын белорусских крестьян, окончивший только несколько классов школы, прежде чем начать зарабатывать на жизнь неквалифицированным трудом[3215]. Судя по всему, благодаря своему скромному образованию, низкому росту и собачьей преданности в глазах Сталина он не представлял никакой угрозы. В сферу компетенции Власика, как и Паукера, входили безопасность Сталина, его питание, личная жизнь и дети. Поскребышев, который по-прежнему занимался всеми техническими аспектами работы режима, не мог не сблизиться с Власиком (который нес охрану в первой приемной). Кроме того, в подчинении у Власика благодаря его должности оказался Большой театр, как и другие главные московские театры (Малый, Художественный, им. Вахтангова), и он свел личное знакомство со многими артистами, особенно с женщинами[3216]. Сталин видел Власика и Поскребышева чаще, чем кого-либо еще. Власик стал для Берии опасным соперником.

В отравленных глубинах своего бытия Сталин был в высшей степени одиноким человеком. Но он ненавидел одиночество. И его неуклюжесть в отношениях с людьми лишь усугубляла изоляцию, неизбежно преследующую тиранов, от которых зависит жизнь прочих людей. Он не только довел свою вторую жену до самоубийства, но и лишился большинства из близких друзей: Кирова, Лакобы, Орджоникидзе. Сталин был причастен к смерти третьего, а также, возможно, второго, притом, что молва приписывала ему ответственность и за смерть первого. Он преднамеренно уничтожил почти всех своих соратников, включая тех, которых искренне любил — таких, как Бухарин. Те немногие, кто уцелел — Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян, — по большей части превратились в подручных. Берия тоже вступил в их круг как подручный, но он оказался более предприимчивым.

Агент иностранной державы

Японский посол в Москве жаловался в Токио, что сотрудники советской контрразведки «крадут чемоданы военных атташе»[3217]. Однако в облачные дни над Владивостоком, Хабаровском и Комсомольском появлялись японские самолеты-разведчики; заглушив моторы, они бесшумно снижались, фотографируя камерами Fairchild советские военные объекты. При содействии финских специалистов по криптографии японцы взломали шифры, использовавшиеся на советском Дальнем Востоке. Кроме того, они тянули по советской территории подземные кабели из Маньчжоу-Го, чтобы прослушивать советские телефонные разговоры. Японская разведка справедливо расценивала польскую разведку как лучшую в мире антисоветскую службу и совместно с поляками проводила совещания военных разведчиков в Харбине и Варшаве[3218]. Сталин закрыл японские консульства в Одессе, Новосибирске, Хабаровске и Благовещенске. Однако у японцев на Дальнем Востоке остались четыре консульства и еще два имелись у Маньчжоу-Го, японского марионеточного государства[3219]. Тем не менее «Правда», утверждая, что советский Дальний Восток кишит шпионами (23.04, 28.04.1937), имела в виду советских военачальников.

Гамарник, совершивший самоубийство перед тем, как мог попасть на «процесс» Тухачевского в качестве одного из подсудимых, командовал войсками на советском Дальнем Востоке, и его бывшие подчиненные были арестованы. Также был арестован и ряд подчиненных действующего командующего советской Дальневосточной армией Блюхера, вследствие чего подозрения в шпионаже на японцев падали и на него[3220]. Однако больше всего помогали японцам не Гамарник, Блюхер, прочие советские функционеры или бывшие кулаки, а сам Сталин. Его приказы о массовых арестах японских «шпионов» в конце концов привели к тому, что в распоряжении Токио оказались подробнейшие сведения о состоянии советских вооруженных сил, их дислокации и советских военных планах.

В число тех немногих вождей НКВД, которые в годы террора были удостоены аудиенции в «Уголке» у Сталина, входил и Генрих Люшков — «коренастый, черноволосый, черноглазый человек с усиками Чарли Чаплина и ярко выраженной еврейской внешностью»[3221]. Этот сын еврейского портного, родившийся в 1900 году в Одессе, в 1920 году поступил на службу в ЧК, в совершенстве овладел немецким языком и занимался в Германии промышленным шпионажем. Кроме того, он был одним из немногих высокопоставленных чекистов, имевших высшее юридическое образование. Правда, за ним не числилось ярких достижений (один московский коллега называл его «довольно скромным человеком и неплохим работником») и он не имел крупных наград[3222]. Однако в декабре 1934 года, после убийства Кирова, Люшков, служивший в Москве заместителем начальника секретно-политического отдела НКВД, прибыл в составе свиты Сталина в Ленинград и участвовал в «допросах», благодаря чему привлек внимание Ежова (тогда еще работавшего в партаппарате). В августе 1936 года Ягода поставил Люшкова во главе управления НКВД по Азово-Черноморскому краю с тем, чтобы тот собирал компрометирующие материалы на тамошнего партийного босса (и врага Ягоды) Евдокимова. В сентябре Ягода был уволен. Тем не менее Люшков в бешеном темпе фабриковал обвинения в адрес евдокимовского клана, приобретя среди подчиненных репутацию высокомерного громилы. Фриновский и Ежов пытались обуздать его, но Люшков получал указания от самого Сталина[3223].

После того как на исполнителей террора посыпались награды, Люшков 3 июля 1937 года тоже получил орден Ленина[3224]. Он был переведен из Ростова на Дальний Восток, чтобы выполнять там связанные с большим террором задания, которые были выданы (несколькими неделями ранее) Балицкому[3225]. 28 июля Люшков пятнадцать минут беседовал со Сталиным в «Уголке», а три дня спустя он с большой свитой отбыл на поезде в Хабаровск, прибыв туда 9 августа[3226]. В телеграммах в Москву он хвастался о раскрытии одного «заговора» за другим; Сталин жадно читал протоколы допросов, особенно после того, как на Терентия Дерибаса (долго занимавшего свою должность предшественника Балицкого) поступил донос о присвоении золота посредством махинации, в ходе которой один сотрудник НКВД упал под поезд. (Сталин: «Ежову. Важно. Возможно, что Дерибас, кроме всего прочего, серьезный уголовный преступник. Нужно расследовать это дело»)[3227]. Именно Люшков в конце лета — начале осени 1937 года провел операцию по депортации около 170 тысяч советских корейцев; «Правда» сообщала, что он был награжден за выполнение важного задания «в области транспорта»[3228]. В декабре 1937 года с санкции Сталина его «выбрали» депутатом в новый Верховный Совет СССР. «Я счастлив, — сказал Люшков, обращаясь к трудящимся, формально выдвинувшим его в депутаты, — что принадлежу к числу работников карательных органов»[3229].

Люшков только начинал. С декабря 1937-го по май 1938 года он арестовал или выслал 19 тысяч из 25 тысяч этнических китайцев, проживавших на советском Дальнем Востоке, включая всех до единого во Владивостоке[3230]. Вследствие такой «бдительности» он испытывал потребность в переводчиках с азиатских языков и просил о переводе