Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

— наркома тяжелой промышленности и наркома путей сообщения) и Хрущева. Хрущев говорил страстно, запинался, коверкал слова, вызывая у слушателей смех, — он воплощал в себе те низы среднего слоя, которые поднялись наверх вместе с революцией и приходом Сталина к власти. «Крупная голова, высокий лоб, светлые волосы, широкая открытая улыбка — все оставляло впечатление простоты и доброжелательства, — вспоминал один очевидец, впервые увидевший этого золотого мальчика. — И я, и мои соседи, глядя на Хрущева, испытывали не только удовольствие, но даже какое-то умиление: вот молодец, рядовой шахтер, а стал секретарем Московского комитета»[3187].

Хрущева на его подмосковной даче, занимавшей часть бывшей усадьбы одного из московских генерал-губернаторов в Ново-Огарево, буквально за день-два до своего ареста посетил военачальник Иона Якир. Его сестра была замужем за Семеном Корытным, одним из ближайших коллег Хрущева, арестованным в больнице — на следующий день после того, как его навестил там Хрущев. «Я волновался, — вспоминал потом Хрущев. — Во-первых, мне было его жалко. Во-вторых, тут могли и меня потянуть». Сталин приказал или позволил Ягоде арестовать двух главных помощников Хрущева в Москве, которые по мнению Хрущева были исключительно надежными людьми. Сталин поведал Хрущеву, что каждый из них дал на него показания и утверждал, что Хрущев — не настоящее имя, а маска; он намекнул, что такие аресты могут быть делом врагов, проникших в НКВД, хотя эта идея едва ли утешала встревоженного Хрущева[3188].

Кроме того, в его биографии имелось большое черное пятно: Хрущев признался Кагановичу, что еще в 1923 году, будучи студентом, он симпатизировал Троцкому, и это вполне могло стать темой для анонимного доноса. Каганович побелел. Тот факт, что его протеже оказался «троцкистом», угрожал и ему самому, тем более что и сам Каганович был некоторым образом связан с Троцким: во время Гражданской войны он воевал на восточном фронте, среди сторонников Троцкого, а не на южном фронте, среди сторонников Сталина. Каганович посоветовал Хрущеву немедленно сообщить обо всем Сталину. Но тот сказал, чтобы Хрущев не беспокоился. Как вспоминал Хрущев, полученное от деспота отпущение грехов «еще больше укрепляло мое доверие к Сталину, рождало уверенность, что те, кого арестовывали, действительно враги народа»[3189].

Хрущев был куда большим «троцкистом», чем бесчисленные функционеры, уничтоженные из-за этого. Если бы Сталин внезапно передумал, Хрущева бы не спасло ничто — ни какие-либо действия, ни бездействие. Из 38 руководителей московской областной парторганизации уцелели только трое, включая Хрущева и Кагановича. В качестве партийного босса Москвы Хрущев должен был давать «санкцию» на аресты; кроме того, в связи с началом «массовых операций» ему пришлось составить список «преступных и кулацких элементов», в котором в его случае содержалось 41 305 имен; он пометил 8500 из них как проходящих по «первой категории» (расстрел)[3190].

Сталин поручил своему звездному ученику новое важное задание. В конце января 1938 года этнический русский Хрущев, уроженец Украины, стал ее партийным боссом вместо этнического поляка Станислава Косиора[3191]. Он вошел в Киев по горе трупов и принял участие в новых волнах арестов. К этому моменту численность Коммунистической партии Украины сократилась вдвое, до 284 152 человек (что составляло всего 1 % населения), а украинские Политбюро и Центральный комитет фактически не работали. Во многих областях Украины не было первого, либо второго секретаря, и ни в одной (за единственным исключением) не было третьего секретаря. В газетах не хватало редакторов. В результате террора бесследно исчезли все 11 членов украинского Политбюро. Также не уцелело никого из украинского партбюро и украинской партийной контрольной комиссии. Расстрела или тюремного заключения избежали только двое из 62 членов и 40 кандидатов в члены украинского ЦК[3192]. Такое состояние дел наблюдалось не только на Украине, но это был стратегически важный индустриальный регион, примерно равный размерами Франции.

При Хрущеве в период террора в Москве и на Украине было арестовано не менее 160 тысяч человек. Эти приближенные цифры опровергают идею о том, что Берия был каким-то единственным в своем роде чудовищем, а не просто исключительно амбициозной личностью вроде Хрущева, нашедшей способ процветать в чудовищной системе. Также следует отметить, что Хрущев во время работы в Москве близко сошелся с партийным боссом Кавказа. «Что касается <…> Берии, то я познакомился с ним, видимо, в 1932 году, — вспоминал Хрущев. — Я <…> встретился с Берией по вопросу кадров <…> Пришел он ко мне с Багировым» (которого Хрущев уже знал). Речь у них зашла об армянине Рубене Мкртчяне, известном как Рубенов, возглавлявшем партийную организацию одного из московских районов, но рекомендованном на более высокую должность. «После первой встречи с Берией я сблизился с ним, — говорится далее в воспоминаниях Хрущева. — Мне Берия понравился: простой и остроумный человек. Поэтому на пленумах Центрального комитета мы чаще всего сидели рядом, обмениваясь мнениями, а другой раз и зубоскалили в адрес ораторов. Берия так мне понравился, что в 1934 году, впервые отдыхая во время отпуска в Сочи, я поехал к нему в Грузию»[3193].

Хрущев столь же честно, как Берия, хотя и отличаясь от него более жизнерадостным и идеалистическим настроем, играл роль ученика при великом учителе. Еще один подчиненный Хрущева, П. В. Лукашов, был арестован на Украине всего через несколько недель после того, как Сталин дал Хрущеву согласие на его повышение. «Это для меня был моральный удар, — вспоминал Хрущев. — Как же так? Я видел этого человека, доверял ему, уважал… Ну, что делать?» Лукашова чудесным образом освободили, после чего он описывал Хрущеву, как его пытали — чтобы добиться от него показаний на Хрущева. Когда Хрущев упомянул об аресте Лукашова Сталину, тот сказал: «Да, бывают такие извращения. И на меня тоже собирают материалы»[3194].

Во время террора, в 1937–1938 годах, Хрущев оказался одним всего лишь из двух человек, удостоенных статуса кандидатов в члены Политбюро — вторым был Ежов. Кроме того, Хрущев стал первым членом Политбюро, не имевшим дореволюционного партийного стажа[3195].

Разложение НКВД

Кроме Хрущева, Украина получила и нового главу НКВД, Александра Успенского, рекомендацией для которого служило устроенное им побоище в Оренбургской области[3196]. «В январе 1938 года я поехал на сессию Верховного Совета СССР в Москву, — говорится в показаниях Успенского. — Меня неожиданно вызвал Ежов <…> Он был совершенно пьян. Рядом с ним на столе стояла бутылка коньяка. Ежов сказал мне: Ну, поедешь на Украину?». Успенский заступил на новую должность 25 января[3197]. Успенский пришел на смену Израилю Леплевскому, который возглавлял Особый отдел НКВД