Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

съезде грузинской компартии (15–21 мая 1937 года) Берия, выступая под собственным портретом, обвинил Мдивани и его соратников в «болтовне о якобы „невыносимом режиме“ <…> о применении каких-то „чекистских“ методов, о том, что положение трудящихся в Грузии ухудшается»[3126].

Берия пытался оградить некоторых из своих людей. «Мы должны бороться против всех разновидностей контрреволюции; вместе с тем мы должны действовать мудро, с тем чтобы не впадать из крайности в крайность, — заявил он на X съезде грузинской компартии. — Огульный подход ко всем бывшим националистам и троцкистам, часть которых случайно оказалась в их рядах, но уже давным-давно отказалась от троцкизма, может только повредить делу борьбы с настоящими троцкистами, вредителями и шпионами». Однако он получил отпор от грозного Мехлиса, принявший вид статьи тбилисского корреспондента «Правды», который в последний день грузинского съезда (22 мая 1937 года) сообщал о нехватке «критики и самокритики» и множестве «аллилуйских речей». Берия опять отличился: 27 мая он телеграфировал Сталину о «неправильной и тенденциозной» статье, утверждая, что самокритика широко развернулась не только на грузинском съезде, но и на предшествовавших ему районных и городских партийных конференциях, задачей которых, по его словам, было «основательно и верно разъяснить партийным массам решения мартовского [1937] пленума ЦК и речь тов. Сталина»[3127].

Берия даже сообщил Сталину, как он подслушивал переговоры вышеупомянутого корреспондента «Правды» Михаила Мезенина с редакторами в Москве, словно тот был иностранным агентом на грузинской земле[3128]. Называя репортаж в «Правде» согласованной попыткой «дискредитировать работу съезда Коммунистической партии (большевиков) Грузии», Берия требовал, чтобы ЦК приказал газете ознакомиться с материалами грузинского съезда и правильно осветить его; Сталину была отправлена стенограмма съезда. Трудно себе представить, чтобы какой-либо другой региональный партийный босс предпринял подобную контратаку и тем более уцелел после нее. Берии было разрешено напечатать в «Правде» (5.06.1937) собственную статью, в которой грузинский съезд восхвалялся за строгое следование партийной линии против троцкистов и других врагов. Между тем 31 марта в Тбилиси прибыл первый из множества списков врагов, подписанный Сталиным и Молотовым; в нем было перечислено 139 человек, проходящих по «первой категории» (расстрел), и 39 по «второй категории» (10 лет заключения)[3129]. Этот прямой приказ Берия не мог не выполнить.

Предпочтения деспота

Темные пятна в биографии Берии времен Гражданской войны продолжали служить источником слухов. Григорий Гофман (известный как Каминский), нарком здравоохранения СССР, в этом качестве подписавший фальшивое заключение о смерти Орджоникидзе от сердечного приступа, на проходившем в июне 1937 года в Москве пленуме ЦК заявил, что во время оккупации Баку англичанами Берия служил в буржуазно-националистической мусаватистской контрразведке, что делало его английским шпионом[3130]. Из всех участников пленума только Каминский лично присутствовал на состоявшемся в 1920 году в Баку партийном собрании, на котором формально обсуждалась служба Берии у мусаватистов, — Каминский в то время был партийным секретарем Азербайджана, — и потому он знал, что Берия в тот раз был оправдан. Некоторые члены ЦК даже никогда не слышали об этих обвинениях. Свердловский зал замер, словно пораженный громом. «Никто не пытался выступить с опровержением, — вспоминал Хрущев, присутствовавший при этом. — Даже Берия не брал слово, чтобы дать какое-то объяснение. Стояла тишина»[3131]. Сталин объявил перерыв.

Каминский (г. р. 1895) был поразительной личностью. Еще в Туле, древнем центре русской оружейной промышленности, Каминский, в то время молодой одаренный горячий парень из евреев, в 1918–1920 гг. — примерно тогда же, когда Берия служил в буржуазной мусаватистской контрразведке, — редактировал большевистскую газету «Коммунар». Поначалу она выходила тиражом в 300 экземпляров, но Каминский поднял его выше планки в 10 тысяч экземпляров, лично обращаясь через газету к рабочим и крестьянам[3132]. «„Коммунар“ одной рукой будет помогать трудящимся организовывать жизнь, налаживать народное хозяйство, звать к дисциплине, труду и порядку, — писал он в самом первом номере газеты (4.07.1918), — а другой будет безжалостно глушить голову этой контрреволюции». 19 лет спустя, на пленуме, он сам стал «контрреволюцией». Вместо того чтобы начать дискуссию о прошлом Берии, Сталин в тот же день велел арестовать Каминского и исключить его из партии[3133]. Агенты НКВД обыскали его квартиру в огромном Доме на набережной и его государственную дачу в элитной Барвихе, забрав его гипсовые бюсты работы знаменитого скульптора Веры Мухиной, а также все до единой фотографии и бумаги, включая рисунок его 11-летней дочери с изображением их дачного сада[3134]. Также были арестованы два его брата. Его мать каждый день ходила в Александровский сад около Кремля и Красной площади и стояла там, ожидая, что «вот-вот должен выйти Иосиф Виссарионович и тогда она ему пожалуется, что у нее трех сыновей посадили, и он ее пожалеет и их выпустит»[3135]. Каминскому дали «10 лет без права переписки», что означало расстрел[3136].

Сталин признавал сфабрикованные «показания» как истинные, но он предпочел закрыть глаза на реальные события в жизни Берии, которые в случае других людей задним числом становились для них фатальными. По-видимому, выступление Каминского на пленуме побудило бывшего главу тайной полиции Закавказья, Ивана Павлуновского, который уже довольно давно лишился этой должности из-за Берии, в тот же день (25 июня) обратиться с письмом к Сталину. Павлуновский (г. р. 1888), кандидат в члены ЦК, при Орджоникидзе служил в ключевом военно-мобилизационном управлении наркомата тяжелой промышленности. В своем личном письме Сталину он утверждал, что когда еще в 1926 году был назначен начальником Закавказского ГПУ, Дзержинский вызвал его и сообщил, что один из его новых подчиненных, Берия, работал в мусаватистской контрразведке, но этого не нужно вменять ему в вину, потому что он делал это по партийному заданию. Как добавлял Павлуновский, Орджоникидзе говорил ему, «что об этом [прошлом Берии] т. Сталину известно и что об этом и он [Орджоникидзе] т. Сталину говорил»[3137]. Частное выступление Павлуновского в защиту сталинского фаворита было попыткой спасти свою собственную шкуру. Попытка оказалась неудачной. Он был арестован 28 июня в рамках предпринятого Сталиным уничтожения «клана» Орджоникидзе[3138].

Верховный вождь в миниатюре

Берия подражал Сталину и в том, что играл роль единственного «покровителя» искусств в своей вотчине. Было известно, что он приходит на репетиции, вызывает на частные аудиенции актеров и актрис и дает интеллигенции понять, что цель ее существования — служить государству и воспевать его руководителей[3139]. Отчасти это даже отвечало настроениям в творческой среде. В то время как многие грузинские большевики называли Шота Руставели «феодалом», а Илью Чавчавадзе