Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

и даже гортань, — а само тело было сожжено[3111]. Вдова Лакобы отправилась в Москву (где она остановилась у другой только что овдовевшей женщины, Зинаиды Орджоникидзе), но не смогла добиться аудиенции у Сталина.

Подозрительная смерть Лакобы, последовавшая за самоубийством Ханджяна, усилила окружавшую Берию атмосферу тайны и его влияние. Лакоба был близким другом Сталина (и именно с его подачи Сталину был представлен Берия), однако Сталин, насколько известно, не стал расследовать возможную причастность Берии к смерти Лакобы, вместо этого в сговоре с Берией решив посмертно превратить Лакобу, имевшего подлинную популярность, во врага народа. Лакоба был обвинен в национал-уклонизме, в том, что в 1929 году он позволил Троцкому «сбежать» в Турцию, и в планах убийства Сталина и Берии. (Человеку, в присутствии Сталина демонстрировавшему меткую стрельбу из своего браунинга, едва ли нужно было «планировать» покушение на него.) Берия занялся систематическим уничтожением родных Лакобы и его приближенных[3112]. Агрба, креатура Берии, снова получил должность партийного босса Абхазии[3113].

Право экстрадиции

Берии приходилось утверждать в ЦК назначение не только региональных, районных и городских партийных функционеров, но и директоров заводов и кандидатов на выборах в местные советы[3114]. Согласно директивам оргбюро (от 15 октября и 26 декабря 1936 года), отныне региональные партийные аппараты должны были шесть раз в год отчитываться о своей работе: это была попытка обеспечить подчинение директивам из центра, которое составляло вечный предмет беспокойства Сталина. Берия принял меры к тому, чтобы грузинская парторганизация выполнила это требование, отослав ее полный итоговый отчет за 1936 год после того, как то же самое сделали низовые организации, однако он воспользовался поводом, чтобы указать Сталину (17 февраля 1937 года), что новые бумажные отчеты не освобождают представителей на местах от необходимости предоставлять прочие запрашиваемые подробные документы или статистические сводки в оргбюро и различные отделы ЦК. «Центральный комитет Коммунистической партии Грузии не уверен в том, что такие требования в плане отчетности принесут какую-либо пользу, — писал Берия. — Вместо абсолютно необходимой постоянной живой связи между нижними и верхними парторганизациями создается письменная бумажная связь, отнимающая много времени у парторганизаций». Такая деловая критика и соответствующие примеры, при их полной уместности, были совершенно поразительны. Сталин решил не призывать нахала к ответу[3115].

Берия служил воплощением усиления НКВД по отношению к партии, которому способствовал террор, однако сам он приобрел этот статус много лет назад. Во время визитов в Москву он жил в собственной квартире в жилом доме НКВД в Троицком переулке (около Самотечной площади), где сплошь и рядом устраивались шумные попойки с песнями, танцами и женщинами — эту квартиру он сохранил за собой и после перехода в партийный аппарат[3116]. Ягода по-прежнему присылал за кавказским партийным боссом машину из центрального гаража НКВД. Когда Ягоду арестовали, Берия с легкостью перебрался под крыло к Ежову[3117]. Он уже много лет не работал на Ягоду, а когда Ежов отдыхал в Грузии, в санатории в Абастумани, Берия изображал радушного хозяина; когда Берия приезжал в Москву, Ежов отвечал ему тем же[3118]. Ежов знал, что Берию приглашают на Ближнюю дачу. На февральско-мартовском пленуме 1937 года в Москве Берия одним из последних получил слово (на утреннем заседании 4 марта). Он прибег к проверенному приему, много раз повторив, что товарищ Сталин оказался прав[3119].

После пленума, 20 марта, Мехлис в «Правде» куснул Берию за пятку передовицей «Серьезное предупреждение южным районам», в которой, среди прочих, упоминалось имя Берии. В апреле 1937 года Закавказская партийная организация была распущена, после чего вотчиной Берии формально осталась одна только Грузия. На самом же деле его власть распространилась даже за пределы Кавказа.

Берию уже много лет выводило из себя то, что презиравшие его старые кавказские партийцы собирались у Орджоникидзе на его кремлевской квартире или на подмосковной даче (сперва в Волынском, затем в Сосновке), чтобы позлословить на его, Берии, счет, — это тоже объединяло его со Сталиным. Однако, воспользовавшись возможностью, которую давал террор, Берия поручил своему кавказскому оперработнику Всеволоду Меркулову заняться бывшими кавказскими сановниками, перебравшимися в другие края[3120]. Леван Гогоберидзе был арестован в Азово-Черноморском крае и доставлен в бериевские застенки. Богдан Кобулов, протеже Берии, возглавлявший НКВД Грузии, в ноябре 1936 года докладывал, что Гогоберидзе сознался в том, что распространял «к[онтр]р[еволюционные] клеветнические измышления о прошлом тов. Берии <…> со слов т. Серго Орджоникидзе»[3121]. Мамия Орахелашвили, которого Берия сменил на должности партийного босса Закавказья и который благодаря Орджоникидзе нашел пристанище в Москве в качестве заместителя директора Института Маркса — Энгельса — Ленина, в апреле 1937 года, через несколько недель после самоубийства Орджоникидзе, был сослан в Астрахань; там он был арестован (26 июня 1937 года) и выдан Берии. «Мне стало известно, — якобы показывал Орахелашвили, — что Серго Орджоникидзе вкупе с Леваном Гогоберидзе, Петре Аниашвили и Нестором Лакобой ведут самую активную борьбу против секретаря ЦК КП(б) Грузии Лаврентия Берии, распространяя по его адресу заведомо клеветнические и возмутительные замыслы»[3122].

Их товарищей, рассеявшихся по прочим регионам, вылавливали и пытали, выбивая уличающие показания на действующих региональных партийных боссов. Один лишь Берия получил право экстрадиции — отчасти благодаря собственной наглости, отчасти благодаря тому, что его враги были и врагами Сталина. Ключевым звеном в связи Сталин — Берия являлся Орджоникидзе. Как далее указывается в показаниях Орахелашвили, «я клеветнически отзывался о Сталине, как о диктаторе партии, а его политику считал чрезмерно жестокой. В этом отношении большое влияние на меня оказал Серго Орджоникидзе, который еще в 1936 году, говоря со мной об отношении Сталина к тогдашним лидерам ленинградской оппозиции (Зиновьев, Каменев…), доказывал, что Сталин своей чрезмерной жестокостью доводит партию до раскола и в конце концов заведет страну в тупик»[3123].

Берия был даже способен одолеть Ежова в перетягивании каната. Берия арестовал Поликарпа (Буду) Мдивани, давнего врага Сталина, однако в Москве на Мдивани были получены уличающие «показания», потому Ежов добился его доставки в Москву, где он был снова допрошен на Лубянке и «сознался» в преступлениях[3124]. Однако Берия, насколько известно, обратился к Сталину, и Мдивани вернули в Грузию. 12 апреля 1937 года Берия отправил Сталину протоколы 13 допросов Мдивани, проведенных в тбилисской тюрьме Метехи (где при царском режиме находился в заключении сам Сталин). Сталин подчеркнул несколько мест в этом досье объемом более 200 страниц, а затем разослал копии Молотову, Кагановичу и Ворошилову[3125]. На X