Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

сам породил множество кризисов. Многие функционеры, оставшиеся на свободе, мечтали о конце массовых арестов, поскольку боялись не только за себя, но и за страну[3064]. Сомнения по поводу сталинского правления отныне выражали даже те люди и в СССР, и за рубежом, у которых прежде таких сомнений не было[3065]. Осознает ли он масштабы нанесенного им ущерба? Или же «центр центров», орудующий из кремлевского «Уголка», так и будет без конца подставлять людей и уничтожать их?

Глава 9. Недостающая фигура

На торжественном заседании в президиуме сидел Берия. Некоторые выступавшие его прославляли, и тогда все стоя аплодировали. Берия хлопал в ладоши и самодовольно улыбался. Я уже понимал, что при имени Сталина все аплодируют, а если это в конце речи, встают; но удивился — кто такой Берия?

Илья Эренбург (Тбилиси, декабрь 1937 года, 750-летие грузинской эпической поэмы «Витязь в тигровой шкуре» Шота Руставели)[3066]

Я превозносил его за то, что он не побоялся произвести чистку партии и тем самым сплотить ее.

Никита Хрущев о Сталине[3067]

Диктаторская власть никогда не бывает эффективной, обо всем знающей и все контролирующей; она демонстрирует свою силу, жестоко подавляя любой намек на альтернативу, но в прочих отношениях прискорбно неэффективна. Так или иначе, сталинский конвейер арестов и расстрелов, призванный ликвидировать врагов, порождал не дисциплину и безопасность, а хаос и уязвимость. В лагерях на колымских золотых приисках производительность на одного заключенного, едва ли не самая высокая в ГУЛАГе, резко снизилась. Беглецы из разраставшегося комплекса лагерей в Караганде находили пристанище в Алма-Ате, столице Казахстана. В апреле 1938 года в самом центре Москвы, в переполненной Таганской тюрьме, произошли массовые протесты: тысячи заключенных в массовом порядке отказывались от своих показаний, полученных под пыткой, после чего Ежов и Фриновский, смертельно напуганные возможностью того, что до Сталина дойдет хотя бы капля негативной информации, поспешили в московское областное Управление НКВД и потребовали предпринять решительные контрмеры. (Слухи о волнениях в тюрьме уже ходили по всей Москве[3068].) Наконец, проблемой было разрастание рядов НКВД. К весне 1938 года, несмотря на массовые аресты среди сотрудников НКВД, их численность достигла гигантской цифры в 1 миллион человек. В это число входили 54 тысяч сотрудников собственно органов государственной безопасности (ГУГБ), как центральных, так и региональных, что было в два с лишним раза больше, чем до начала террора; 195 тысяч работников милиции; 125 тысяч служивших в железнодорожной и дорожной милиции; 259 тысяч служивших в пограничных и внутренних войсках; и 132 тысяч человек персонала разбросанных по всей стране пунктов архипелага ГУЛАГ с его заключенными (даже после всех расстрелов их набралось 2 миллиона человек)[3069]. Срочно требовалось наладить управление этим огромным государством в государстве. Как было известно Сталину, Ежов, не справлявшийся с работой, днем со своими подручными напивался у себя в кабинете на Лубянке, после чего отправлялся в Лефортово, где избивал заключенных во время «допросов»[3070]. Все, кто встречался с главой тайной полиции, замечали, что с каждым днем он выглядит все хуже и хуже. О болезненной бледности Ежова, которую публично объясняли попыткой отравления, говорилось в марте 1938 года на процессе Бухарина — Рыкова — Ягоды, после чего преданные рядовые партийцы по наивности или из карьеристских соображений стали писать ему письма с просьбой «беречь себя».

Сталин получал множество прошений с предупреждениями о том, что органы НКВД занимаются массовой ликвидацией лояльных советских людей. Первоначально он ответил на сбои в работе НКВД и на вопрос о законности тем, что 8 апреля 1938 года одновременно назначил Ежова наркомом водного транспорта. Это назначение имело определенный смысл, поскольку водный транспорт, занимавший второе место после железных дорог по объемам грузоперевозок, являлся главным средством снабжения многих лагерей ГУЛАГа, но не справлялся с работой и нуждался в помощи[3071]. Однако Ежов никогда не работал на водном транспорте, а кроме того, считалось, что он не только руководит НКВД, но и по-прежнему исполняет обязанности секретаря Центрального комитета. Между тем Сталин все так же давил на него, требуя не снижать лихорадочных темпов внутреннего террора[3072]. Такая нагрузка раздавила бы любого функционера, а не только неврастеника и алкоголика. Поэтому Сталин едва ли мог ожидать, что Ежов наладит дела еще в одном наркомате. Скорее, это назначение представляло собой типичную для деспота уловку на пути к окончательному уничтожению Ежова, точно так же как окончательному уничтожению Ягоды предшествовал его перевод в другой наркомат — связи, — где Ягода прослужил еще полгода, прежде чем был арестован. Угрожающие ходы против Ежова были такими же неуклюжими и окольными.

30 апреля 1938 года был арестован главный заместитель Ежова в НКВД, Заковский. Прежде он был фаворитом Сталина, в качестве оперативника охраняя Сталина в одной из его редких поездок по стране (в 1928 году, по Сибири), и после смерти Кирова он был назначен в Ленинград с тем, чтобы покарать виновных. На московском совещании всех руководителей НКВД 24 января 1938 года маниакальную работу Заковского расхваливали на все лады — особенно высокую долю признавшихся в своей вине, — после чего он был переведен с повышением в центральный аппарат НКВД в Москве[3073]. (Заковский будто бы хвастался, что он и Карла Маркса заставил бы сознаться в работе на Бисмарка[3074].) Ежов, вынужденный объяснять арест Заковского другим сотрудникам НКВД, утверждал, что его удостоенный наград подчиненный фабриковал «дутые дела» и установил для Ленинграда возмутительно высокие лимиты на аресты. Вообще-то говоря, именно по этим причинам Заковский был назначен заместителем начальника НКВД СССР. Более того, Ежов заявил на собрании оперработников, что повальные аресты будут продолжаться, тем самым усилив впечатление, что Заковский был уничтожен вопреки желанию Ежова[3075]. Над тайной полицией нависло чувство обреченности. Накануне устранения Заковского Василий Каруцкий, оперработник, недавно переведенный в Центральное управление НКВД, на даче у Фриновского прямо в лицо Заковскому назвал его «изменником и шпионом и говорил о том, что он скоро будет арестован». Как добавлял присутствовавший при этом свидетель, «Заковский, в свою очередь, называл Каруцкого предателем и заявил, что если он и будет арестован, то только после Каруцкого»[3076]. Прав оказался Каруцкий: он сменил Заковского на посту начальника Московского управления НКВД. На второй день работы на этой должности он застрелился[3077].

Над Ежовым и его ближайшим окружением в НКВД — представителями «клана» Евдокимова,