Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

германского посольства в Москве (по состоянию на 1938 год) находились под неусыпным наблюдением и в почти полной изоляции от советской публики[3011]. Даже без учета того факта, что каждый обитатель СССР прекрасно осознавал неизбежные последствия любого контакта с иностранцами и тем более с иностранным дипломатическим персоналом, сама идея о том, что эти немногочисленные служащие немецкого посольства могли завербовать и курировать 39 тысяч человек, обвиненных в шпионаже на Германию, выглядит совершенно фантастической. Правда, Германия содержала в СССР несколько консульств, но Сталин по принципу взаимности вынуждал немцев закрыть их одно за другим: ленинградское, киевское, харьковское, одесское, новосибирское[3012]. К весне 1938 года, помимо Германии, консульств в Советском Союзе не осталось также у Финляндии, Эстонии, Латвии, Швеции, Норвегии, Дании, Италии, Великобритании и Афганистана.

Неудивительно, что, как следует из внутренних документов германского Министерства иностранных дел, приблизительно из 1100 немецких граждан, в 1936–1941 годах арестованных в СССР за разведывательную деятельность, только двое имели подобные связи, а один исчез бесследно[3013]. Глава Управления безопасности вермахта в 1938 году признавался во внутренней переписке, что он слабо представлял себе, как работает советская военная разведка[3014].

Тех, кого обвиняли в шпионаже на Польшу, было еще больше, чем обвиняемых в работе на Германию. На самом деле польская диверсионная деятельность на советской территории не испытала внезапного усиления; она тщательно отслеживалась и пресекалась уже в течение долгого времени. До 1937 года Польша содержала консульства в Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве, Минске и Тифлисе, но польскому правительству удалось сохранить всего два (в Киеве и Минске), в обмен на что Советский Союз содержал одно консульство в Польше (во Львове) и еще одно в вольном городе Данциге (Гданьске)[3015]. Принятые Сталиным контрразведывательные меры, судя по всему, вынудили польское посольство и консульства на советской территории отказаться от вербовки агентов среди советских поляков (тем более что в большинстве своем они жили не в Москве, не в Киеве и не в Минске)[3016]. Однако аресты польских «шпионов» среди советских граждан продолжались, и их число к концу 1938 года превысило 101 тысячу: одно посольство и два консульства никак бы не могли справиться с такой нагрузкой.

Несмотря на массовые аресты, Сталин не имел понятия, удалось ли ему поймать хоть каких-то настоящих шпионов, а если удалось, то какой ущерб они могли нанести — более того, он не предпринимал практически ничего, чтобы выяснить это. Японская армейская разведка действительно в небольшом количестве засылала эмигрантов-белогвардейцев и корейцев через едва помеченную границу с целью вербовать или подкупать недовольных советских граждан[3017]. Однако органы НКВД в 1937–1938 годах арестовали как японских агентов почти 53 тысячи советских граждан. Все «показания» об их шпионской и диверсионной деятельности были либо подсказаны следователями, либо сочинены ими лично с целью выполнения лимитов по арестам. «Шпионов» и «террористов», пойманных на границе или поблизости от нее, валили в одну кучу с контрабандистами (простыми людьми, промышлявшими мелкой торговлей)[3018]. В этом можно усомниться, но страну, ради которой арестованный советский гражданин занимался шпионажем и вредительством, нередко меняли в самую последнюю минуту. Если у арестованного была жена-полька или имелись поляки среди родственников, его обычно обвиняли в шпионаже на Польшу, если только внезапно он не становился нужен для «дела» с участием немецких шпионов (или японских, или румынских и т. д.)[3019]. Вообще говоря, оправдание для такой небрежности было под рукой: лучше срубить несколько неповинных голов, чем позволить хотя бы одному шпиону разгуливать на свободе. В конце концов, приближалась война. Однако, как мы увидим, в 1939 и 1940 годах — уже после начала новой мировой войны — органами НКВД было арестовано всего-навсего 7620 шпионов, на четверть миллиона меньше, чем в 1937–1938 годах[3020].

Допущенные НКВД в 1937–1938 годах вопиющие нарушения элементарных правил контрразведывательной деятельности при работе с предполагаемыми шпионами имели бы значение лишь в том случае, если бы Сталин в первую очередь охотился на иностранных агентов в традиционном смысле слова, то есть на людей, совершавших конкретные деяния. Однако он ipso facto называл шпионами всех находившихся в Советском Союзе иностранцев, начиная с сотрудников благотворительных организаций, работавших в стране в 1921–1923 годах, во время первого советского голода[3021]. Судя по всему, в его глазах «шпионажем» были самые разнообразные занятия, включая вырезание заметок из газет[3022]. На закрытых партийных собраниях и заседаниях в «Уголке» у Сталина он обычно утверждал, что арестованные являются реальными шпионами, совершившими конкретные деяния[3023]. Он говорил своим подручным, что в страну проникает все больше иностранных шпионов, после чего такая информация не могла не появиться в пересылавшихся ему разведывательных донесениях, и он ссылался на них. На заседаниях он писал записки о диверсантах, шпионах и пр.[3024] Действительно ли Сталин на каком-то уровне убедил себя в том, что Советский Союз кишит шпионами и кандидатами в шпионы, готовыми действовать, когда для этого представится возможность? Пусть даже так, однако все исходившие от него обвинения в шпионаже основывались не на фактах, а на политической формуле. Каганович, усвоивший сталинский образ мышления, говорил на декабрьском пленуме 1936 года: «Раз они стоят за поражение [Советского Союза], то ясно, что они шпионы»[3025].

Резюме

Всемирная история никогда доселе не видела подобного кровопускания, устроенного каким-либо режимом и самому себе, и своему народу, — ни в годы французской революции, ни при итальянском фашизме, ни при нацизме. Хотя в тот момент никто еще не осознавал этого, зародыш будущей резни уже присутствовал в политических расправах Сталина с тем, что он называл правым уклоном, в 1928 и особенно в 1929 годах, когда он с явным удовольствием унижал Бухарина. Кроме того, грядущий террор уже ощущался в готовности Сталина арестовать Тухачевского в 1930 году, а внутрипартийная оппозиция, сложившаяся во время коллективизации и голода 1932 года, ускорила его наступление. Также ему способствовало покровительство Сталина Ежову, назначенному им на высокую должность в партийном аппарате с целью надзора за НКВД и возобновления дела об убийстве Кирова в 1935 году, вслед за чем последовали волны арестов троцкистов в конце 1935 и начале 1936 года[3026]. Сталин, не удовлетворенный осуждением Зиновьева и Каменева за создание «моральной атмосферы», способствовавшей убийству Кирова, требовал сделать их прямыми соучастниками этого преступления, как и Троцкого, находившегося в зарубежном изгнании. Отсюда оставался уже один шаг до спровоцированной публичной истерии, окружавшей проведенный в августе 1936 года первый московский