Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

показательный процесс над зиновьевцами и троцкистами, раздувавший слона из мухи встречи в 1932 году, когда две эти ничтожные, жалкие группировки предприняли попытку скоординировать свои усилия, и вылившийся в казнь Зиновьева и Каменева.

Сталин устраивал все это с намерением психологически сломить своих ближайших сторонников, прежде всего Орджоникидзе, а также Кагановича и Ворошилова; более того, его одолевало желание дать отпор Троцкому с его заявлениями о том, что Сталин предал революцию, и предотвратить возможность создания троцкистского плацдарма в Испании силами диссидентской (несталинистской) марксистской партии ПОУМ, некоторые члены которой прежде были связаны с Троцким или по-прежнему восхищались им. За вторым процессом над «троцкистами», состоявшимся в январе 1937 года, последовали самоубийство Орджоникидзе и беспрецедентный 11-дневный февральско-мартовский пленум Центрального комитета, на котором были фатально опорочены Бухарин и Ягода и прозвучала угроза Сталина полностью заменить существующую элиту; специальное заседание Главного военного совета в начале июня 1937 года и состоявшийся в середине июня закрытый процесс, завершившийся расстрелом Тухачевского и других высших военачальников; партийный пленум в конце июня 1937 года с фантасмагорическим заявлением о «центре центров»; начавшиеся в июле-августе 1937 года «массовые операции» с постоянно повышавшимися лимитами, разгром республиканских и областных партийных аппаратов, Коминтерна, наркомата иностранных дел, внешней разведки и военной разведки, подрыв промышленности, включая военную, переворот-погром августа 1937 года в Монголии, около сорока региональных показательных процессов, главным образом осенью 1937 года, проведенных по указанию центра, и январский пленум 1938 года с жалобами на жестокость НКВД, в ответ на которые были сделаны уступки, сопровождавшиеся расширением массовых операций. Третий московский процесс в марте 1938 года, казалось, стал своего рода публичной кульминацией террора, однако кровопролитие еще отнюдь не закончилось.

Массовый террор, развязанный режимом против собственной элиты и массы населения, как и коллективизация, представлял собой и возможность, заложенную в большевистском революционном проекте, и выбор, лично сделанный Сталиным — и осуществленный под его надзором. Коллективизация (насильственное привлечение крестьян на службу государству) и сопровождавшие ее ужасы были необходимы для консолидации большевистского проекта монополии на власть, одержимой стремлением построить современное некапиталистическое общество (коллективизация не была отвергнута после смерти Сталина). Массовый террор являлся ничем не оправданным феноменальным насилием, хотя в глазах Сталина поводом к террору во многих отношениях послужил наблюдавшийся в партии испуг, вызванный издержками коллективизации. Лучшим свидетельством того, что террор был неотъемлемой чертой большевизма, служила относительная легкость, с которой Сталину удалось устроить побоище в рядах тайной полиции, армии, партийного государства, культурной элиты и вообще в стране. Лучшим доказательством его исключительной роли в этих событиях служил тот факт, что даже его ближайшие подручные приходили в недоумение. Молотов, отнюдь не рохля, не разглядел грядущих массовых арестов и казней (осенью 1936 года он по-прежнему был готов поручиться за кое-кого из раскаявшихся бывших троцкистов)[3027]. «Постепенно [все] вскрывалось в острой борьбе на разных участках», — объяснял Молотов в конце жизни[3028]. В 1937–1938 годах Сталин арестовал главных помощников Молотова. Орджоникидзе, Каганович, Ворошилов — верные сталинцы — не только не сумели предвидеть, но и противились широкому вторжению мании поиска вредителей и шпионов в сферы их ответственности, публично утверждая, что вредителей и шпионов там немного.

Подобного террора не могло бы быть без Коммунистической партии и ее идеологии, но такой террор не состоялся бы без Сталина с темными глубинами его личности, гигантской силой воли и политическими талантами[3029]. До нас дошло не менее 383 подписанных им расстрельных списков, содержащих имена более чем 43 тысяч «врагов народа» — по большей части высокопоставленных функционеров и военачальников. Ключевыми исполнителями террора были Николай Ежов и Михаил Фриновский из НКВД[3030]. Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян, Жданов, Андреев и Маленков тоже подписывали списки с именами приговоренных, подготовленные для «Политбюро», и отправлялись как эмиссары в различные регионы, чтобы подлить масла в огонь. «Правда» под исступленным руководством Льва Мехлиса — чья глубоко изломанная душа производила впечатление даже на самого Сталина — играла роль незаменимого рычага в деле публичного руководства террором. Среди тех, кто проводил в жизнь террор на местах, наиболее свирепыми были такие сотрудники НКВД, как Сергей Миронов (Западная Сибирь и Монголия) и Леонид Заковский (Ленинград и Москва). Но Сталин неустанно понукал их[3031]. Если бы он желал всего лишь сломить волю своих ближайших соратников, он мог бы обойтись без массовых захоронений. Если бы он, несмотря на свою хватку диктатора, испытывал необходимость еще сильнее подчинить себе тайную полицию и генералитет, он мог бы сделать это одним ловким ударом. Если бы он хотел привести к повиновению своевольную элиту, ему не нужно было убивать столько функционеров — а затем и многих из тех, кто пришел им на смену.

Сталин ничем не показывал, что эта бойня причиняет ему хотя бы малейшие мучения — он получал горы яростных или жалостных писем от жен, матерей, дочерей, сыновей, братьев арестованных, умолявших его вмешаться и остановить безумие, и он игнорировал их, — но все же он проявлял озабоченность последствиями своих действий в том, что касается безопасности[3032]. В августе 1937 года на большом совещании политработников Красной армии он спросил у докладчика: «А как красноармейцы относятся к тому, что были командные [кадры], им доверяли, и вдруг их хлопнули, арестовали?» Вопрос застал докладчика врасплох — что это, провокация? Он постарался осторожно признать очевидное: в отношении виновности осужденных командиров Красной армии выражаются сомнения. Сталин гнул свое: «Имеются ли тут факты потери авторитета партии, авторитета военного руководства?» Был ли это риторический вопрос, даже своего рода признание вины? Деспот продолжал: «Скажет так: черт вас разберет, вы сегодня даете такого-то, потом арестовываете его. Бог вас разберет, кому верить?» Один из ораторов ответил вдогонку: «Товарищ Сталин здесь ставил вопрос относительно того, не подорван ли авторитет партии, авторитет армии. Я должен сказать, что нет». Сталин возразил: «Немного подорван»[3033]. Он-то знал.

К вопросу о причинах

Очень немногие люди хорошо знали Сталина, но он даже их ставил в тупик. «Говоря о самом себе, могу сказать, что знал двух Сталиных, — много лет спустя писал Микоян. — Сначала один, которого я очень ценил и уважал как старого товарища, в первые десять лет, а впоследствии — совершенно другой человек… Я в полной мере сумел осознать диктаторские тенденции и поступки Сталина лишь тогда, когда бороться против него было уже поздно. Орджоникидзе и Киров, с которыми я был очень близок и чьи настроения я понимал, в итоге были точно так же обмануты „первым“