Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

позволял себе изредка критиковать Ленина, он критиковал его именно по вопросу о государстве[3052]. Например, в своем экземпляре «Государства и революции» Ленина (переиздание 1935 года) Сталин выделил фрагмент о сохранении (а вовсе не отмирании) государства на первом этапе бесклассового общества — то есть он полагал, что Ленин в этом отношении был прав, — но в том месте, где Ленин вслед за Энгельсом пишет о классово-угнетательской природе любых государств, включая социалистические, Сталин написал на полях: «Нет!»[3053]. В своем экземпляре «Гражданской войны во Франции» Маркса, переизданной в 1937 году, после слов о том, что все государства имеют «классовый характер», Сталин приписал: «Не только»[3054]. А какой еще? И что можно сказать насчет его личной диктатуры, которая, мягко говоря, не предусматривалась теорией Маркса? В идеологизированном коммунистическом контексте эти вопросы требовали ответа. Марксизм-ленинизм не объяснял работы «бюрократии», считая ее не более чем проявлением свойственной государству деградации, которой лучше бы вообще не было.

Не случайно Советское государство и его функционеры стали одной из главных тем антисталинских марксистских работ Троцкого. Перед Сталиным стоял вопрос: следует ли ему активно бороться с консолидацией бюрократического «класса» посредством его целенаправленного перетряхивания? Но как это скажется на управлении экономикой Советского государства и на обороне страны? Должен ли он позаботиться о том, чтобы революционный режим не «деградировал» по мере того, как революционеры становятся чиновниками, и устранять их, чтобы расчистить место для новых, молодых вождей, которые вдохнут новую жизнь в революцию?[3055] В конце концов Сталин решил провести радикальное обновление советской элиты, расстреливая и отправляя в тюрьмы тех, кого он считал порождением отжившей эпохи, и продвигая и пестуя сотни тысяч новых людей — таких же молодых борцов, каким когда-то был он сам[3056].

Резня, устроенная Сталиным, заставила его более плотно, чем когда-либо прежде, заняться делом поиска и выдвижения людей ради заполнения вакантных должностей в гигантском и продолжавшем разрастаться аппарате[3057]. Он сочетал инспирированный пандемониум и массовые убийства с амбициозной, показной демонстрацией умения управлять государством. Подобное умение может показаться до нелепости неподходящей рамкой для понимания массовых расправ над своим собственным народом. Вообще говоря, проблемы управления государством и его концептуализации при социализме не были причиной террора. Его главными движителями были патологическая нетерпимость Сталина к критике коллективизации, Троцкому и независимости его собственного ближайшего окружения. И все же контекстом, в котором действовал Сталин, служили проблемы, связанные с функционированием государства и его кадрами. Сталин явно надеялся, что более молодые, более энергичные и — в конечном счете — более образованные функционеры обеспечат более высокие темпы экономического развития благодаря своей динамичности и высокой политической сознательности. Те, кто прошел через испытания революции, коллективизации и индустриализации, были изнурены и морально, и политически, податливы к искушениям, будь то посулы иностранных агентов или соблазны роскошной жизни. Не менее существенно и то, что новая смена была бы всем обязана Сталину[3058].

И речь шла отнюдь не только о покровительстве. Сталин со своим инстинктивным дидактизмом в глубине души был педагогом. Основу его «я» составляли этос и практика самосовершенствования, что было следствием его первых успехов в училище в Гори, занятий в семинарии, открытия марксизма, превращения в наставника и триумфа над интеллектуалами и псевдоинтеллектуалами в верхушке партии. Сталин «над собой много работал», — впоследствии вспоминал Молотов, знавший его дольше всего из всех близких к нему людей[3059]. В свою очередь, продвижение новых людей на высокие должности и их личный рост на этих должностях стали определяющими элементами в его представлениях о себе как о вожде, открывшем перед ними новые возможности. Молодые кадры, — указывал он, — могут стать лидерами, овладев марксистско-ленинским учением и всеми тонкостями техники. Он был зациклен на молодежи, на представителях будущего, порождениях земли и цехов, а также вечерних технических и партийных курсов, подобно ему пробивших себе дорогу собственными усилиями и нуждающихся в наставнике. Террор дал ему возможность играть роль учителя по отношению к новому многочисленному поколению функционеров, и это было фундаментальной чертой и его личности, и его концепции власти. Он диктовал и сценарии показательных процессов, и содержимое показаний, полученных даже вне рамок процессов, и газетные репортажи, призванные рассказывать о событиях и преподавать уроки.

В то же время Сталин преднамеренно нагнетал страх с целью укрепления политического контроля и приведения всей страны в состояние крайнего напряжения: эта технология власти опиралась на его теорию о том, что внутрипартийная оппозиция насильственной коллективизации неизбежно приведет к путчу в интересах иностранных держав — эта теория была одновременно и нелепой, и логичной, и он повторял ее снова и снова, и на публике, и частным образом. «Перед лицом угрозы военного нападения, — говорил он согласно цитате из книги об „оборонной драматургии“, написанной театральным критиком Зинаидой Чалой (1938), — весь наш народ должен находиться в состоянии мобилизационной готовности с тем, чтобы никакие „случайности“ или уловки наших внешних врагов не застали нас врасплох»[3060]. Сталин неустанно трудился над тем, чтобы страна была охвачена страхом — это делалось якобы для ее же блага.

* * *

Никто не говорил о грядущей войне больше, чем Сталин, наращивавший оборонную мощь страны, но затем он сам нанес удар по институтам, принципиально важным для ведения войны, причем не только по вооруженным силам. Было расстреляно или посажено за решетку не менее трети всего персонала наркомата иностранных дел, включая почти две трети его руководителей[3061]. Также в массовом порядке уничтожались советские торговые представители за рубежом, абсурдно обвинявшиеся в присвоении и передаче сотен тысяч рублей Троцкому и Седову, несмотря на то что агент внешней разведки НКВД в Париже одалживал сыну Троцкого то 10, то 15 франков, и тот не мог их вернуть[3062]. Во внешней разведке НКВД в 1937–1938 годах было арестовано почти 100 человек, включая не менее дюжины глав зарубежных резидентур; в Берлине Сталин произвел тотальную зачистку, арестовав почти всех находившихся там оперработников НКВД. Еще сильнее досталось военной разведке: в 1937–1938 годах она лишилась из-за арестов 182 сотрудников. «Вам известно о том, что, по существу, разведки у нас нет, — докладывал в 1938 году Мехлису начальник политотдела советской военной разведки. — Нет военных атташе в Америке, Японии, Англии, Франции, Италии, Чехословакии, Германии, Финляндии, Иране, Турции, то есть почти во всех главнейших странах»[3063]. В 1938 году Сталин в течение 127 дней подряд не получал никакой информации от внешней разведки НКВД.

Террор Сталина, не будучи порождением какого-либо фундаментального кризиса,