Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

обличьем Сталина». Оценка Микояна, при всем его стремлении к самооправданию, кажется справедливой. Каганович в конце жизни высказывался в том же духе. «Послевоенный — другой Сталин, — говорил он. — Довоенный — другой. Между тридцать вторым и сороковым годами — другой. До тридцать второго года — совсем другой. Он менялся. Я видел не менее пяти-шести разных Сталиных». Различие между ранним и поздним Сталиным проводил и Хрущев. «В начале 30-х годов Сталин был очень прост и доступен», — вспоминал он, но затем Сталин изменился, по причинам, которые Хрущев, по-прежнему преклонявшийся перед ним, так и не разгадал[3034].

Ожесточение Сталина нередко объясняют протестом-самоубийством его второй жены Нади в 1932 году. Некоторые также ссылаются на то, что в декабре 1934 года он потерял одного из немногих близких друзей, Кирова, убитого в Ленинграде (согласно одной из версий, по приказу самого Сталина). То, что эти события оказали на него громадное эмоциональное воздействие, вполне возможно. Один из его охранников впоследствии вспоминал, что Сталин подолгу сидел у Надиной могилы на Новодевичьем кладбище в Москве. Не допущенная на похороны матери Светлана, которой на момент смерти Нади было шесть лет, утверждала, что отец никогда не навещал ее могилу, но и она была уверена в том, что отец так и не оправился от смерти ее матери[3035]. В то же время прямые свидетельства, касающиеся того, как менялась психология Сталина, крайне ненадежны. Более того, ключевой сценарий террора в основном сложился в мозгу у Сталина еще до 1932 года, в то время как массовые убийства начались много позже событий 1932 и даже 1934 года. Таким образом, хотя утверждение, что в нем что-то сломалось в 1932 (или в 1934) году, вполне может быть правдой, но не дает ответа на вопрос, почему несколько лет спустя он развязал и долго не заканчивал эту вакханалию убийств.

Самым простым выходом было бы объяснять террор паранойей, своего рода умопомешательством[3036]. Сталин подозревал в людях худшее и получал бесчисленное количество сообщений, подтверждавших его подозрения[3037]. И неважно, что именно он был архиинтриганом: это против него плетут интриги. Неважно, что он был закоренелым лжецом: это ему лгут, саботируя исполнение его директив, скрывая свои ошибки. Он подозревал, что несдержанные выражения преданности вождю лицемерны и что функционеры в глубине души не питают к нему почтения. Ежов, как до него Ягода, прилежно собирал подслушанные реплики на этот счет (настоящие или сочиненные), и деспот читал их[3038]. Подслушивали и то, что говорили в тюрьмах, и записи этих разговоров доставлялись Сталину[3039]. Тот отличался навязчивым интересом к доносам (и потому им могли манипулировать те, кто стремился расправиться с противниками), и после того, как он знакомился с доносом на кого-либо, ему было трудно забыть прочитанное: у него уже появлялись подозрения. По словам Светланы, если Сталину говорили, что некто злословит о нем у него за спиной, с ним происходила «психологическая метаморфоза»: «Прошлое исчезало для него — в этом и была вся неумолимость и вся жестокость его натуры. Прошлого, — совместного, общего, совместной борьбы за одинаковое дело, многолетней дружбы, — всего этого как не бывало… „А-а, ты меня предал, — что-то говорило в его душе, какой-то страшный дьявол брал его в руки, — ну и я тебя больше не знаю!“»[3040].

Недоверие — болезнь тиранов. Однако «маниакальная подозрительность» Сталина была чрезмерной даже по этим стандартам, что иногда признавал он сам[3041]. И все же, даже помимо того обстоятельства, что ни один из поставленных ему психиатрических диагнозов не основывается на непосредственных медицинских фактах, упор на его паранойю может быть преувеличением. Сталин выказывал мощнейшее самообладание, редко повышал голос, редко демонстрировал гнев (причем обычно только глазами)[3042]. Во время парадов на Красной площади он не носил под шинелью бронежилет[3043]. У него не было двойника. Как вспоминал начальник его охраны, «Сталин не любил, когда его сопровождала охрана» и более того, он мог гулять по улицам Сочи и здороваться с людьми, пожимая им руки. (Мы уже обращали внимание на аналогичное поведение во время его увеселительной поездки на метро.) Сталина преследовали мысли об отравлении и убийстве. Но даже если он был параноиком, в его поступках ясно просматривается продуманная стратегия. Свидетельства, говорящие о том, что террор в чрезвычайно высокой степени диктовался расчетом, неопровержимы[3044].

Теория и практика власти

В том, что касается террора, дело было не в какой-то воображаемой склонности грузин к насилию, гипотетической преступной энергии Сталина, последствиях побоев, которым его подвергал отец, авторитарной культуре доносов в тифлисской семинарии, чувстве постыдной второсортности по сравнению с настоящими большевиками, самоубийстве его жены, смерти Кирова или параноидальных наклонностях Сталина. Террор является следствием созданного им режима.

Государство было большой головоломкой для Сталина. Он изучал искусство правления по книгам, а не на современных примерах и был хорошо знаком с немецкой философией (Фихте, Гегель), русской революционной традицией (нигилизм, «Народная воля», Плеханов) и французской революцией (якобинство, Робеспьер, термидор)[3045]. Макиавелли он знал благодаря социалистической революционной традиции, причем не так, как флорентинца знали нацисты. Сталин подчеркнул целый ряд мест в имевшемся у него русском переводе «Государя» 1869 года («Неестественно, чтобы вооруженный стал охотно покоряться невооруженному»; «Без боязни могут быть Государи жестокими в военное время»)[3046]. Подчеркнул он и слова о том, что «Чингиз-хан перебил много людей, говоря: „Смерть побежденных нужна для спокойствия победителей“»[3047]. Однако Сталин никогда не превозносил монгольского хана, разве что частным образом при монголах, а это изречение он нашел в «Курсе русской истории» Василия Ключевского (1916). Сталин систематически изучал работы об автократическом правлении — такие, как «О природе абсолютизма» Вацлава Воровского из 1-го тома его «Сочинений» (1933) и «Государство, бюрократия и абсолютизм в истории России» Михаила Ольминского (3-е издание, 1925)[3048]. Он увлеченно изучал историю Древнего Египта, Персии, Греции и Рима, подчеркнув ряд мест в «Очерках истории Римской империи» Роберта Виппера (первое изд.: Берлин, 1923) — особенно фрагменты об Августе[3049]. Сталин постигал искусство быть деспотом.

Круг его чтения, расширяясь, все равно оставался привязан к Марксу и Ленину[3050]. Однако из многих изъянов, свойственных трудам Маркса, самым вопиющим было относительное невнимание к государству, причем не только к переходному периоду от капитализма к социализму (и далее к коммунизму), но и к государству вообще — и Ленин не заполнил этот пробел[3051]. В той степени, в какой Сталин