Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

боготворил и слепо верил, что он не знает о том, что творится в органах НКВД». Когда же он сам был арестован, его доставили в московскую Бутырскую тюрьму, камеры которой были битком набиты большими шишками. Во время «допросов» их избивали до потери сознания. Никто из них не желал говорить с другими, подозревая в своих сокамерниках «наседок», и каждый требовал бумаги, чтобы писать Сталину заявления о своей невиновности. «…все обычно писали на имя Сталина, — сообщал Шрейдер. — Естественно, постоянно думая о нем, мы часто видели Сталина во сне, говорили с ним, доказывали ему свою невиновность, жаловались на палачей-следователей и т. п». При этом, — продолжает Шрейдер, — они замечали, что тех, кому снился Сталин, на следующий день вызвали на «допрос» и избивали. «…когда кто-либо рассказывал о своем сне, где фигурировал Сталин, — отмечал он, — вся камера выражала сочувствие увидевшему такой сон». Во время допросов заключенные замечали свои прошения Сталину на столе у следователей. «Знает ли Сталин? — снова задавали они себе вопрос. — Ведь заявления и жалобы к нему не доходят»[2987].

Следствием иллюзии о том, что Сталин ни о чем не знает, были легенды о проникновении в ряды НКВД врагов, замышляющих уничтожение честных людей. «Все больше говорят о болезни или вредительстве руководителей НКВД», — писал в своем дневнике (25.01.1938) профессор Владимир Вернадский (г. р. 1863), прославленный геохимик и член Академии наук СССР. «Все больше слышишь о вредительстве Ежова. Опять ненужная, возмущающая кругом жестокость. Опять разговоры о сознательном вредительстве» (20.02)[2988]. Армейский политкомиссар из Вязьмы (Смоленская область) говорил товарищу по службе: «Похоже, что партийные кадры уничтожают сознательно»[2989].

Эти и другие гипотезы — нашедшие отражение в последующей научной литературе, — дают представление о том, о чем думали советские люди того времени, но не объясняют причин террора[2990]. В Монголии не было ни старых большевиков, ни квазиперехода к демократии. Миронов, снова отправившись в Улан-Батор, лично принял меры к аресту не менее 10 тысяч жителей этой слабо населенной страны, включая 300 служащих министерств и 180 высших военачальников, после чего в апреле 1938 года навсегда возвратился в Москву[2991]. Этот бывший прапорщик царской армии, служивший затем в советских пограничных войсках, получил должность заместителя наркома иностранных дел, ответственного за стратегически важное дальневосточное направление, переселился в «Дом на набережной», где получил шестикомнатную квартиру на одном из верхних этажей с видом на купола кремлевских церквей, и мечтал о должности наркома иностранных дел. Но его дни были сочтены[2992].

Всего за 1937–1938 годы было казнено не менее 20 тысяч монголов. Была ликвидирована большая часть монгольского чиновничества — за исключением Чойбалсана[2993]. (Советский террор в Испании по сравнению с этими цифрами был ничтожным.) К тому времени на вооруженные силы тратилось более половины монгольского государственного бюджета, однако офицеры, которых и без того было очень немного, уничтожались по приказу из Москвы. Но даже после этих массовых расправ и прихода новых людей советские представители все равно не доверяли монгольской армии — и опять же, расстрелы и ложь порождали активные антирусские настроения[2994]. Это кровопролитие казалось абсолютно бессмысленным, полным безумием.

Логика извращенного ума

Еще на февральско-мартовском пленуме 1937 года Сталин говорил «примерно о 12 тысячах членов партии, в той или иной степени сочувствовавших Троцкому [в 1927 году]. Вот вам все силы господ троцкистов»[2995]. Вне зависимости от точности этой цифры Сталин привел ее в пренебрежительном, а вовсе не в алармистском ключе. Аналогичным образом, открывая в ноябре 1936 года VIII съезд Советов, он сказал, затрагивая вопрос об участии бывших кулаков в голосовании на выборах в новый Верховный Совет: «Говорят, что это опасно, так как могут пролезть в верховные органы враждебные советской власти элементы, кое-кто из бывших белогвардейцев, кулаков, попов и так далее. Но чего тут, собственно, бояться?.. Во-первых, не все бывшие кулаки, белогвардейцы или попы враждебны к советской власти»[2996]. Полгода спустя он одобрил приказ о массовых расправах с бывшими кулаками из-за смертельной угрозы, которую они представляли. «…мы сейчас убедились, что там, где не выполняется задание партии и правительства, ищите врагов», — показательно говорил Маленков о причинах поездки с целью уничтожения руководства автономной республики Татарстан в составе РСФСР[2997].

Все это могло показаться полным цинизмом: «ищите» (или выдумывайте) врагов. Однако в сталинском мире, который стал и миром его подручных, всякое обвинение содержало в себе крупицу истины, пусть даже самую незначительную. Тухачевский действительно встречался с немецкими генералами (с полного согласия вышестоящих). Республиканские и региональные партийные боссы действительно не исполняли директивы центра (зачастую требовавшие почти невозможного). Польша, Германия и Япония действительно пытались вербовать на советской территории шпионов среди представителей нерусских национальностей (что было стандартной международной практикой). Раскулаченные крестьяне действительно были обижены на советскую власть (ведь их лишали собственности и ссылали в заснеженные пустыни). Враждебные державы действительно скармливали дезинформацию советской военной разведке (и Сталин активно занимался тем же самым). В Монголии действительно существовали прояпонские настроения (благодаря жестокому советскому господству). «Бухарин с Каменевым встречался, беседовали, разговаривали о политике ЦК и прочее, — в конце жизни вторил Сталину Каганович, имея в виду злосчастную встречу в июле 1928 года. — Троцкий, который был хорошим организатором, мог возглавить восстание… Кто же мог поверить, что старые, опытные конспираторы, используя весь опыт большевистской конспиративности, большевистской кооперации и подпольной организации, что эти люди не будут между собой связываться и не будут составлять организацию?»[2998]

И в первую очередь действительно оказывалось противодействие коллективизации. Судя по всему, Сталина преследовала мысль не о миллионах крестьян и кочевников, павших жертвой голода, а о тех функционерах-коммунистах, которые из-за этого осмеливались критиковать его власть[2999]. Он неоднократно нападал на них, обвиняя их в том, что им не хватало отваги осознать, что именно необходимо для страны. Сопротивление коллективизации стало лейтмотивом протоколов допросов, которые он требовал для ознакомления и в которых делал пометки, а также его частных и публичных высказываний. На декабрьском пленуме 1936 года Сталин, прервав Ежова, заявил по поводу правых уклонистов: «Они отрицали, что у них есть платформа. Но у них была платформа. К чему она призывала? К восстановлению частной собственности в промышленности, к открытию наших ворот для иностранного капитала, особенно английского капитала… К восстановлению частной собственности в сельском хозяйстве, к сокращению колхозов, к восстановлению кулаков, к изгнанию Коминтерна из СССР»[3000]. Оставалось только добавить ощущение угрозы внутреннего путча — с участием командиров Красной