Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

же дня Фриновский в «Правде» осуждал арестованных мерзавцев и фашистских бандитов из НКВД; в заключение своей речи Микоян воспел хвалу тем, кто пришел им на смену. «Славно поработал НКВД за это время! — заявил он. — Мы можем пожелать работникам НКВД и впредь так же славно работать, как они работали»[2930]. Орденами Ленина были награждены еще десять оперработников НКВД, в дополнение к 46, награжденным летом[2931]. На концерте, состоявшемся после выступлений, присутствовал Сталин[2932].

Следующим вечером в Ленинграде, в Белом зале бывшей Ассоциации камерной музыки, состоялась премьера 5-й симфонии Шостаковича. «Было много писателей и поэтов, музыкантов и артистов, ученых и военных. Зал был набит битком, — вспоминал Елагин. — Молодежь стояла в проходах у стен… стоя аплодировали бесконечно долго, ни на мгновение не ослабляя аплодисментов. Шостакович выходил на авансцену кланяться бесчисленное количество раз». Он уже не был «формалистом»[2933]. В тот же день отмечался официальный 59-й день рождения Сталина. Молотов, Ежов, Ворошилов, Каганович и Микоян пробыли у него три часа, удалившись только в час ночи. Также он неожиданно вызвал к себе Петра Пумпура, отвечавшего в советских ВВС за подготовку летчиков, и Якова Смушкевича, 35-летнего летчика-истребителя, удостоенных наград ветеранов гражданской войны в Испании, сейчас отвечавших за отправку советских летчиков в Китай[2934]. НКВД докладывал о громадных организационных упущениях в советских военно-воздушных силах: не только о скудном питании, потере ценного оборудования, алкоголизме и дедовщине, но и о колоссальном числе авиакатастроф. Сталину присылали протоколы допросов, из которых следовало, что скверно построенные новые аэродромы на советском Дальнем Востоке затапливало паводками, из-за чего они становились непригодными к использованию, а самолеты приходилось хранить под открытым небом. «Очень важное», — написал Сталин на документе, возвращая его Ежову[2935]. Ответом на этот раз стали новые аресты, новые расстрелы[2936].

Последние посетители Сталина вечером 23 декабря, члены его ближайшего окружения, покинули его кабинет в 10.05 вечера[2937]. Отправились ли они вместе с ним ужинать на Ближнюю дачу, неизвестно. В 5 утра Сталин проснулся с температурой 38,9º Цельсия, которая спа́ла только к 12.20 следующего дня, за десять минут до того, как он принял Ежова. В записи, сделанной в тот день в истории болезни Сталина профессором Валединским и начальником кремлевской больницы Петром Мандрыкой, отмечалось: «Общая слабость, крылья носа гиперемированы слегка, конъюнктивы также. Не резко выражена бледность покровов и небольшая одутловатость лица. Голова тяжелая… При глотании небольшая боль справа… справа большие кзади пробки. Задняя стенка зева (глотки) покрыта слизью, слегка гиперемирована». Сталину был поставлен диагноз «фолликулярная ангина» (воспаление лимфатического кольца в горле) и «миостения» (хроническое аутоиммунное нервно-мышечное заболевание). Болезнь затянулась. Сталин плохо спал. Например, 30 декабря он проснулся в 0.40 ночи, после четырехчасового отдыха. В 1.45 ночи у него была взята моча на анализ (это делалось часто). В 2.25 ночи он захотел выпить теплого молока. В 3.45 ночи он потребовал стакан горячей воды, чтобы побриться. Также он почистил зубы, сходил в туалет. В 5.40 утра он снова заснул, через три часа поднявшись и потребовав подать ему чай и завтрак. В 4 часа пополудни он опять заснул и спал до 8.20 вечера, после чего выпил чаю и в 11.15 вечера заснул на 25 минут, а затем поужинал. В дальнейшем у него был диагностирован стрептококк. Согласно журналу посещений, он никого не принимал с 24 декабря по 6 января[2938].

Красная армия против вермахта

На заседании Главного военного совета, по традиции состоявшемся в конце года — оно прошло еще до того, как Сталин заболел, но он на нем не присутствовал, — Николай Куйбышев, недавно назначенный командиром Закавказского военного округа (стратегически важного приграничного района), отметил, что новые командиры дивизий до этого никогда не командовали хотя бы батальоном. Ворошилов, формально утверждавший подобные назначения, изобразил шок. «Я заверяю, товарищ народный комиссар, что лучшего мы не нашли», — сказал Куйбышев, добавив, что все остальные «переведены» в НКВД. Это был ослепительный момент истины. Но он миновал. Ворошилов в своем заключительном выступлении указал, что «гангрена» вырезана еще не полностью. Вскоре Куйбышев тоже оказался среди жертв террора[2939]. Вообще говоря, некоторые советские офицеры, обвиненные в выдуманных преступлениях и расстрелянные, с большим успехом расхищали государственные средства, чем командовали войсками[2940]. Тем не менее их преемники — если вакантные офицерские должности вообще кем-то заполнялись — не всегда были более честными или компетентными[2941]. У Красной армии имелись проблемы еще до террора, а расстрелы лишь создавали новые.

Совсем не так обстояло дело у Гитлера. Офицеры германской армии лично приносили ему клятву верности — это новшество ввел военный министр фельдмаршал Вернер фон Бломберг, — но Гитлер, в отличие от Сталина, все равно сталкивался с серьезными проблемами лояльности среди генералитета. Офицеры вермахта за спиной у фюрера не стеснялись говорить о его безответственном и дилетантском подходе к военным делам. 5 ноября 1937 года Гитлер провел в рейхсканцелярии совещание о том, как распределить имеющуюся в наличии сталь между люфтваффе (Геринг) и флотом (Эрих Редер); на совещание также были приглашены главнокомандующий сухопутными войсками генерал-полковник Вернер фон Фрич и министр иностранных дел Нейрат. Вместо того чтобы сыграть роль арбитра в дискуссии, Гитлер воспользовался случаем для разглагольствований о месте Германии в мире, ее потребности в сырье и «жизненном пространстве». «Цель германской политики — обезопасить и сохранить расовое сообщество и расширить его, — заявил он. — Таким образом, перед нами встает вопрос пространства». Но удовлетворить потребность в пространстве мешают «два исполненных ненависти противника, Англия и Франция, для которых немецкий колосс в центре Европы всегда был костью в горле». Фюрер обрисовал сценарий вступления (не возможного, а неизбежного) Германии во всеобщую европейскую войну: это должно было произойти не позже 1943–1945 годов, а может быть, и раньше. Пока же этого не случилось, — сказал Гитлер, — необходимо будет «решить чешский и австрийский вопросы» путем маленьких грабительских войн, на которые, по его прогнозу, Англия и Франция не решатся дать военный ответ.

Эти четырехчасовые разглагольствования были отмечены двумя чрезвычайно примечательными моментами. Во-первых, фюрер упомянул Советский Союз лишь мимоходом и ничего не сказал о «жидобольшевизме». Во-вторых, Бломбергу и Фричу хватило безрассудства, чтобы возразить фюреру. Они «неоднократно подчеркивали необходимость того, чтобы Англия и Франция не выступили в роли наших врагов» (согласно записи, сделанной адъютантом Бломберга)[2942]. В течение трех месяцев и Бломберг, и Фрич были сняты со своих должностей, после чего главнокомандующие сухопутными силами, флотом