Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

облачении в кабинет Чойбалсана, где их одного за другим арестовывали, отвозили в тюрьму и там пытали, требуя признаний[2876]. Фриновский учредил «чрезвычайную комиссию» наподобие тройки для ускоренного вынесения смертных приговоров, после чего отбыл домой[2877]. «Дипломат» Миронов остался.

4–7 октября 1937 года в Улан-Баторе, в Государственном центральном театре (где также проходили заседания национального парламента), состоялся публичный процесс над «реакционными ламами», обвиненными в шпионаже на Японию[2878]. В театре, рассчитанном всего на 1200 зрителей, собралось 1323 человека; ход процесса освещался через репродукторы, установленные в публичных местах, и подробно излагался в партийной газете «Унэн» («Правда»). Все 23 подсудимых, которых пытали раскаленными железными прутьями, обещая сохранить им жизнь, если они признают свою вину, так и сделали; четверо были приговорены к заключению в ГУЛАГе, остальные 19 — к казни. Они были расстреляны прямо перед театром. 18 октября в том же здании открылся второй публичный процесс над 14 высокопоставленными функционерами, якобы принадлежавшими к «организации» Гэндэна-Дэмида. Спустя два дня все они были признаны виновными; один был отправлен в лагерь, а остальных тринадцать отвезли в лощину за пределами столицы, где их расстреляли в свете фар грузовиков и легковых машин. Те монгольские вожди, которые избежали расстрела, были вынуждены присутствовать при казни. Пьяный Чойбалсан размахивал пистолетом и выкрикивал революционные лозунги[2879].

Руководители приходят и уходят

Сталина время от времени посещали мечты о том, чтобы найти много способных «новых людей», и сейчас вакансии на вершинах власти были заполнены множеством молодых людей, как способных, так и не очень. Из 12 500 человек, окончивших высшие учебные заведения в четвертом квартале 1937 года, 2127 сразу же получили высокие должности: 278 из них были назначены директорами или заместителями директоров промышленных предприятий, 22 — директорами, заместителями директоров, начальниками или заместителями начальников отделов трестов и еще 294 — начальниками или заместителями начальников отделов или секторов в Совнаркоме. Вскоре после этого многих ожидало дальнейшее повышение. В сентябре 1937 года М. С. Лазарев, начальник цеха на Горьковском автомобильном заводе, был назначен директором Ярославского завода электродвигателей. «Мне буквально пришлось отправляться туда неподготовленным, потому что все руководство было арестовано, а оборудование было совершенно новым», — рассказывал он на совещании недавних назначенцев при ЦК. Но уже 1 октября он получил еще более высокую должность, возглавив управление автотракторной промышленности в наркомате машиностроения[2880]. Не все из тех, кто получил повышение, справлялись со своими новыми обязанностями. «Я честно хочу сказать, что, несмотря на девять месяцев работы, мне так и не удалось войти в ритм дела и выработать соответствующие экономические навыки», — признавался С. М. Доброхотов, заместитель начальника и главный инженер управления стратегически важной резиновой промышленности, тоже подчинявшейся наркомату машиностроения.

Несмотря на эти повышения советская система не могла обеспечить достаточного числа молодых людей для заполнения всех вакантных должностей как в центре, так и на местах, потому что и в годы террора, и в дальнейшем управленческий аппарат непрерывно разбухал[2881]. Осенью 1937 года прием в вузы резко возрос, составив 130 тысяч студентов[2882]. 23 октября 1937 года Политбюро создало комиссию для трудоустройства выпускников вузов непосредственно через Центральный Комитет[2883].

Вечером 29 октября Сталин устроил в Грановитой палате Кремля прием для участников только что завершившегося четырехдневного совещания примерно 400 работников металлургической и угольной промышленности. Он уже однозначно отождествил свое правление с ростом числа «кадров» среднего уровня, выдвинув звучный лозунг «Кадры решают все» (1935), однако к 1937 году он уделял все больше и больше внимания подрастающему поколению, принимая его представителей в своей святая святых — «Уголке» или, как сейчас, в роскошных парадных залах Кремля[2884]. «Руководители приходят и уходят, а народ остается, — заявил он на собрании угольщиков и металлургов. — Только народ бессмертен. Все остальное — преходяще. Поэтому надо уметь дорожить доверием народа». Он не мог не сообщить по секрету: «Я не уверен, что и среди вас, я еще раз извиняюсь, есть люди, которые работают при советской власти и там еще застрахованы на западе у какой-либо разведки — японской, немецкой или польской». (Эти слова были вычеркнуты из текста его выступления, напечатанного в «Правде».) Но все же он ставил на первый план позитивные моменты. «Товарищи! Тост у меня будет несколько своеобразный и необычный, — заявил Сталин. — У нас принято провозглашать тосты за здоровье руководителей, шефов, за вождей, за наркомов. Это, конечно, неплохо. Но кроме больших руководителей есть еще руководители средние и малые. Их, этих руководителей, малых и средних, имеется у нас десятки тысяч. Они скромные люди, они не лезут вперед, их почти незаметно. Но было бы слепотой не замечать их. Ибо от этих людей зависит судьба производства во всем нашем народном хозяйстве… За здоровье наших средних и малых хозяйственных руководителей! (Овация. Возгласы „ура“!)»[2885].

Популизм Сталина был адресован не рабочим, а функционерам среднего и нижнего звена — людям, которых он называл «советской интеллигенцией». Сталин обладал сверхъестественным умением завоевывать сердца людей, которые, подобно ему самому, благодаря образованию поднялись со дна общества. Он отождествлял себя с этими выходцами из низов, называя себя одним из них, и они с готовностью отвечали ему взаимностью. Вообще говоря, Сталин подавлял и подчинял себе людей, требуя безусловного повиновения, лично оценивая соответствие его проявлений своим ожиданиям. И все же, при всей своей жестокости и своенравии, Сталин мог быть очень обаятельным. «До самого конца жизни его не оставляла способность находить людей и продвигать их, — вспоминала Светлана, — и потому-то многие хранили ему преданность — нередко это были молодые люди, которых он вытаскивал и продвигал поверх голов старой гвардии. Это была одна из его сторон: общительность и внимание к людям»[2886].

Стремление внушать честолюбие молодым карьеристам и пестовать их отвечало характеру Сталина в той же мере, что и патологическая подозрительность и беспредельная кровожадность. Рютин в своем манифесте 1932 года «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» призывал «новые силы» из рядов партии и рабочего класса к «разрушению сталинской диктатуры», но Сталин сам заклинал эти новые силы прийти на смену уничтоженным функционерам его диктатуры[2887]. Разумеется, если бы он считал, что необходимо расчистить место для рвущегося наверх младшего поколения, он бы мог отправить имеющихся функционеров в отставку[2888]. Однако путем назначения новых людей на место тех, кого без всякой нужды подвергали пыткам и расстреливали, он скомпрометировал всех своих выдвиженцев.

Петр I и советский патриотизм

Ни один из членов сталинского Политбюро, сформированного