Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

что Сталин не обращал внимания на последствия, доказывает другой случай. В начале 1937 года Ежов направил ему подробную схему дислокации германских войск за 1935–1936 годы, сообщив, что этот ценный документ хранился в сейфе у германского военного атташе Эрнста Кестринга и был переснят втайне от последнего. Ежов писал, что это сделал сотрудник советской разведки лейтенант Бела Биро (г. р. 1891), этнический венгр, которого он превозносил за «инициативу, смелость, находчивость и выдержку». Сталин одобрил рекомендацию Ежова о награждении Биро орденом Красного Знамени «За особые заслуги». Однако уже 2 июля 1937 года Биро с санкции Сталина был арестован НКВД и 2 сентября расстрелян за шпионаж на полигоне в совхозе «Коммунарка»[2840]. Такая же участь постигла многих других коллег Биро[2841],[2842].

Михаил Александровский, только что назначенный заместителем начальника военной разведки, был арестован в июле 1937 года. 1 августа Берзина — менее чем через два месяца после того, как Сталин вернул его на должность начальника военной разведки, — сменил его другой заместитель, Александр Никонов. Тот пробыл на этой должности всего несколько дней, прежде чем тоже был арестован. Все они под пыткой сознавались и называли новые имена. Сталин мог бы использовать их допросы, чтобы выяснить, кто завербовал их (если они были завербованы) и какой ущерб они причинили (если он был). С другой стороны, он мог не трогать их и установить за ними слежку, чтобы выявить их контакты с иностранцами (если таковые имелись). Но ничего подобного не было сделано[2843]. Руководство военной разведкой было поручено человеку Ежова, сотруднику контрразведки НКВД, как будто главной задачей была полицейская операция против собственной разведки[2844]. Всего в одной лишь Москве было арестовано не менее 300 офицеров военной разведки[2845]. Начальник отдела кадров военной разведки сообщал, что половина должностей в ней оказалась вакантной. Мария Полякова, секретная сотрудница разведки, вернувшаяся осенью 1937 года в Москву из Швейцарии, не знала, к кому ей идти с докладом. «Я не могла понять, что происходит, и не знала, кого можно спросить об этом, — вспоминала она. — Познакомилась с товарищами в отделе, в основном это были командиры, [недавно] окончившие академии, языков и нашей работы не знали»[2846].

Сталин недвусмысленно отвергал мысль о циничном характере этих арестов. В августе 1937 года, на совещании армейских политработников, в котором участвовал и Сталин, начальник политуправления Дальневосточной армии стал сетовать на то, что «мы не могли ни партийной массе, ни начальствующему составу, ни красноармейцам сказать, в чем состоит вредительская деятельность того или иного из этих вредителей», отметив, что «между прочим, интерес к этому делу огромный»: его пробудили сами сотрудники НКВД, зачитывавшие выдержки из протоколов допросов на партийных собраниях в Красной армии. Один из участников совещания спросил: «Разве недостаточно было сказать, что они вели дело к восстановлению капитализма?» Сталин заметил: «Все-таки показания имеют значение»[2847].

Дальневосточная «империалистическая война»

Японские сухопутные и военно-воздушные силы в марионеточном государстве Маньчжоу-Го более 150 раз нарушали советскую границу в 1935 году и продолжали это делать в 1936 году[2848]. В 1937 году произошел серьезный инцидент из-за стратегически важных островков на реке Амур[2849]. Принадлежность островов на пограничной реке обычно определяется исходя из их расположения относительно главного фарватера. Однако за время, прошедшее после заключения русско-китайских договоров о границе 1858 и 1860 годов, из-за бурь и других естественных причин главный фарватер на Амуре поменял положение, из-за чего два островка примерно в 60 и 50 милях ниже Благовещенска оказались по отношению к фарватеру на маньчжурской стороне. Советские власти требовали, чтобы теперь границей считалась самая глубокая протока реки, благодаря чему островки вернулись бы на советскую территорию. 19 июня 1937 года японцы сообщили, что на два этих островка — известные в Маньчжурии как Канчазу — приплыли на моторных лодках около двадцати советских солдат, снявших бакены и прогнавших с островков маньчжурских старателей, после чего то же самое повторилось и на других амурских островках. Протесты маньчжурского правительства остались без ответа. Японская Квантунская армия была готова прогнать советские войска силой, но 28 июня 1937 года токийские военачальники решили, что «проблема этих островков, расположенных в столь отдаленной местности, не стоит того, чтобы ради нее идти на риск войны с напряжением всех сил государства». Однако в тот же самый день в осакской газете был напечатан доклад недавно вернувшегося из Москвы высокопоставленного офицера японской военной разведки, указывавшего, что вследствие казни высших военачальников Красной армии ей грозит полный развал, а следовательно, Японии нечего бояться[2850].

Сталинский террор — объявленный необходимой мерой перед лицом грядущей «неизбежной войны» — в потенциале сам служил приглашением к этой самой войне. 29 июня, когда прошло всего несколько недель после смерти Тухачевского и других командиров, а Красная армия находилась в полном расстройстве, советские дипломаты уведомили японцев, что Москва отведет войска с амурских островков.

Впрочем, к тому времени на сцене появились три небольших советских канонерки, и 30 июня японская Квантунская армия открыла огонь, потопив одну канонерку и повредив другую; погибло 37 советских моряков. Недовольство «робостью», проявленной в Токио, и желание дать отпор советской «угрозе» были весьма сильны. Сталин приказал дипломатам заявить протест, но воздержался от ответных военных действий. Японская разведка перехватила отправленный из Хабаровска командиру Амурской флотилии приказ Блюхера об отступлении. 3 июля — в тот же день, когда в управления НКВД был разослан приказ Ежова о подготовке «массовых операций» против населения самого СССР, — советские войска начали эвакуацию с островков. 6 июля силы Маньчжоу-Го заполнили вакуум, заняв эвакуированные (и до недавнего времени никем не охранявшиеся) островки и превратив Канчазу в де-факто маньчжурскую территорию, что опять не вызвало никакой реакции с советской стороны. Японская разведка едва могла поверить истерике, сквозившей в перехваченных советских армейских депешах: казалось, что Красную армию испугало несколько артиллерийских снарядов, несмотря на то что она имела на этом театре трехкратное преимущество в войсках. «Думаю, это была действительно удачная „разведка боем“», — высказался офицер японской разведки по поводу незапланированной стычки. Таким образом, хотя амурский инцидент убедил многих командиров Квантунской армии в робости Токио, в токийском Генеральном штабе начались разговоры о слабости Красной армии[2851].

При этом японские войска (насчитывавшие от 5 до 7 тысяч человек) также контролировали все территории Китая непосредственно к северу, востоку и западу от Пекина — регионы, граничившие с СССР и Монголией, советским сателлитом. 7 июля 1937 года