Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

партийную организацию Донецкого угольного бассейна, работал в Ленинграде еще при Зиновьеве. Оказавшись под прицелом НКВД, он перешел в наступление и стал одним из инициаторов массовых арестов своих коллег по региональному партийному аппарату, но затем сам был арестован и казнен[2778]. Преемником Саркисова стал Эдуард Прамнэк, каменщик из Латвии, сменивший Жданова в качестве партийного босса Нижнего Новгорода/Горького. «Многие не понимают, почему именно Донбасс, который всегда был оплотом большевизма, оказался засорен врагами и негодяями, — витийствовал Прамнэк. — Следует помнить, что Донбасс как чрезвычайно важный центр всегда будет мишенью для врагов и шпионов»[2779]. Его работа была парализована. «С кем работать? — доверительно говорил он писателю Авдеенко. — Все первые и вторые секретари горкомов и райкомов оказались врагами народа… Директора предприятий оказались или вредителями, или шпионами. Главные инженеры, главные технологи, даже главные врачи некоторых поликлиник и больниц — тоже из разряда сволочей»[2780]. Затем по Донбассу пронеслась очередная волна повальных ликвидаций — ее жертвами стали не менее 140 директоров заводов и шахт, главных инженеров и партийных функционеров, — и в число «сволочей» попал и сам Прамнэк[2781]. Каганович на кремлевском приеме для работников угольной и металлургической отраслей указывал, что в результате «вредительской деятельности троцкистско-бухаринских наймитов» в угольной отрасли сложилось тяжелое положение. Сталин несколько смягчил этот мрачный вердикт в опубликованном отчете о работе угольной промышленности[2782]. Тем не менее он явно считал снижение объемов производства ценой, которую следовало уплатить.

Шпионские гнезда

В Советском Союзе проживало около 10 тысяч зарубежных коммунистов[2783]. Они и их товарищи за границей наводили страх на весь мир как борцы с буржуазным строем, однако в сознании Сталина они представляли собой смертельную угрозу Советскому Союзу. На торжествах по случаю столетия смерти Пушкина в Большом театре он заявил Димитрову: «Все вы там в Коминтерне играете на руку врагам». Коминтерн он называл «шпионским гнездом»[2784]. Иностранные коммунисты не страдали немотой. Они не могли не замечать унизительного подчинения всех коммунистических партий Москве, обуржуазивания верхних советских слоев, непрозрачности процесса принятия решений, недостаточной преданности делу мировой революции (в противоположность интересам Советского государства). Однако подавляющее большинство зарубежных коммунистов едва ли могло поведать что-нибудь существенное иностранным правительствам. Формальная структура Коминтерна была предана забвению: все делалось в «Уголке» и лишь тогда, когда Сталин находил время вызвать к себе Димитрова или связаться с ним. Димитров, который противостоял в лейпцигском суде Герингу и Геббельсу, получал протоколы допросов иностранных коммунистов, содержавшие все новые и новые имена, и должен был вызывать телеграммами некоторых из этих людей из-за границы в Москву, где, как ему было известно, их ожидала казнь[2785].

400 комнат отрезанной от внешнего мира штаб-квартиры Коминтерна, размещавшейся в бывшей гостинице «Люкс», неоднократно меняли своих обитателей в годы террора. Судя по всему, никто из них не пострадал из-за политических ошибок. И Пятницкий, и Лозовский, и Кнорин, и Кун поддерживали столь милый сердцу Сталина тезис о «социал-фашизме», и все они погибли; Димитров, Мануильский и Куусинен выступали за широкий фронт левых сил, и все они уцелели.

Большинство британских, американских, французских и чехословацких коммунистов избежало смерти и ГУЛАГа: они были членами легальных партий и не нуждались в убежище в СССР. Китайские коммунисты, обосновавшиеся в глубине своей страны, тоже редко попадали в сталинские застенки. С другой стороны, из 68 немецких коммунистов, которым удалось получить убежище в СССР после прихода Гитлера к власти, 41 погиб от рук сталинских палачей. В результате сталинского террора рассталось с жизнью больше членов Политбюро Германской компартии, входивших в его состав до 1933 года (семеро), чем при гитлеровском режиме (пятеро)[2786]. Больше всего пострадали польские коммунисты, жившие в изгнании в СССР: по оценке, только весной-летом 1937 года среди них было арестовано 5 тысяч человек. По требованию Сталина Польская коммунистическая партия была формально распущена вследствие «засорения» шпионами и провокаторами. Сталин написал на проекте резолюции, составленном Димитровым: «С роспуском опоздали года на два»[2787]. (Многие польские коммунисты услышали известие о роспуске их партии Москвой, томясь в польских тюрьмах[2788].) Вообще говоря, Сталин едва ли был одинок в своих подозрениях по адресу политических эмигрантов: кампании проверки иностранцев, проживавших в Советском Союзе, были давней практикой и воспринимались как необходимость, с учетом напряженной международной ситуации и теневой природы политики при коммунистическом режиме[2789]. Однако целью проверок было вовсе не установление фактов. Они исходили из убеждения в виновности и быстро превращались в снежный ком всевозможных клеветнических обвинений и инсинуаций.

Замышлялось проведение публичного процесса над «троцкистами-фашистами» из Коминтерна, причем в предварительный список «троцкистов», кажется, попал и Мао[2790]. Но этот процесс так и не состоялся. Главным персонажем на нем должен был стать Пятницкий, один из первых членов Российской социал-демократической рабочей партии (с 1898 года), никогда не состоявший ни в каких оппозициях, но исключенный из ЦК и на июльском пленуме 1937 года отданный «под следствие». Несмотря на то что в течение года Пятницкого избивали в кровь, он отказался оклеветать самого себя[2791].

Сталин поставил к стенке и кадры советской дипломатии. 1 июля 1937 года Василий Корженко, заместитель главы сталинградского Управления НКВД, был назначен управляющим делами наркомата иностранных дел, что давало ему пропуск в мир секретных привилегий. Здание наркомата на Кузнецком Мосту имело два крыла. В одном размещались такие вспомогательные службы, как ясли для детей дипломатов, больница для персонала наркомата и сотрудников зарубежных посольств, библиотека, парикмахерская, швейное ателье, гастроном и место отдыха. В другом крыле находились служебные кабинеты и квартиры руководителей наркомата. В кабинете у Корженко имелись четыре удобных кресла, диван, персидский ковер и огромный письменный стол красного дерева. На столе стояли пять телефонов, что прежде служило признаком высокого статуса, но теперь свидетельствовало о том, что их хозяин ходил по краю пропасти. Телефон с красной кнопкой был соединен прямым проводом с кабинетом Сталина. Если нажать эту кнопку при поднятой трубке, в «Уголке» немедленно раздавался звонок — и наоборот. Другой телефон, с белой кнопкой, был соединен с НКВД. Корженко, разговаривая по телефону, сквозь три широких французских окна своего кабинета мог видеть на другой стороне улицы здание тайной полиции на Лубянской площади. Понукаемый Ежовым и Фриновским, Корженко вел себя будто агент гестапо, пробравшийся в советский наркомат иностранных дел. По словам его дочери, отца «интересовала не дипломатия, а абсолютная власть над сотрудниками [наркомата] иностранных дел от шифровальщиков до послов… не