Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

затрагивала рядовых партийцев, а проведенные в 1935 году проверка и обмен партийных билетов в значительной степени целились в аппаратчиков нижнего звена, принесенных в жертву своими начальниками, террор 1936–1938 годов, включавший не только исключение из партии, но и аресты, бил уже по крупным функционерам, ранее изгонявшим из партии других, и сильно проредил состав «сталинского» Центрального комитета[2761]. Членство в ЦК всегда служило знаком высочайших почестей и привилегий. Правда, члены ЦК уже давно перестали выказывать какую-либо способность, не говоря уже о склонности, к коллективным действиям[2762]. Они собирались лишь в тех случаях, когда их созывали, и даже тогда делали все, что в их силах, чтобы не создать впечатления, будто в их рядах существуют какие-то группировки. Члены ЦК, заранее получив материалы июньского пленума 1937 года (в соответствии со стандартной процедурой), включавшие протоколы допросов уже арестованных высокопоставленных функционеров, стали обращаться к Сталину с письмами, в которых уверяли его в своей лояльности, даже если их имена (еще) не упоминались в «показаниях». И никто из них ни письменно, ни устно не пытался объявить эти показания фальшивкой[2763].

К моменту открытия июньского пленума из 71 члена и 68 кандидатов в члены ЦК, формально выбранных на предыдущем партийном съезде (в 1934 году), 13 (включая Пятакова, Бухарина и Рыкова) были арестованы, трое (Томский, Орджоникидзе и Гамарник) покончили с собой, четверо (Менжинский, Куйбышев, Товстуха и Александр Штейнгарт) умерли своей смертью и один (Киров) был убит. В ходе пленума Сталин санкционировал уничтожение по крайней мере еще 31 человека, и потому более 50 из этих 139 не принимали участия в пленуме или его последних заседаниях; сразу после его закрытия было арестовано еще несколько человек[2764]. Всего до следующего партийного съезда не дожили около 100 из 139 членов и кандидатов в члены ЦК. Подавляющее большинство из них не участвовали в оппозициях 1920-х годов и не выступали против Сталина. Никаких разногласий между ними и вождем не было и впоследствии. Вообще говоря, некоторые из них — например, Сергей Сырцов, который в 1928 году, когда Сталин посетил Сибирь, был там партийным боссом, — в 1930 году были исключены из ЦК за то, что критиковали его частным образом[2765]. Но большинство из тех, кого арестовали сейчас, были верными сталинцами, сохранявшими лояльность в огне коллективизации-раскулачивания и в дальнейшем[2766]. Также были уничтожены их подчиненные и приближенные — и та же участь во многих случаях постигла тех, кто пришел им на смену.

Самым поразительным было то, что местных партийных боссов тоже вынуждали к организации массовых убийств, требуя от них проведения партийных собраний с призывами к доносам[2767]. Понятно, что те пытались уберечь себя и своих приближенных, принося в жертву других функционеров, нередко являвшихся их соперниками, и в этих случаях Сталин обвинял их в подавлении критики. В шифрованной телеграмме, отправленной во все уголки Союза, он подчеркнуто предупреждал, что «некоторые секретари обкомов и крайкомов, видимо, желая освободиться от нареканий, очень охотно дают органам НКВД согласие на арест отдельных руководителей, директоров, технических директоров, инженеров и техников, инструкторов промышленности и транспорта и других отраслей. ЦК напоминает, что ни секретарь обкома или крайкома, ни секретарь ЦК нацкомпартии, ни тем более другие партийно-советские руководители на местах не имеют права давать согласие на такие аресты»[2768]. Решения на этот счет являлись прерогативой Сталина и с тем, чтобы обеспечить повиновение, он разослал по стране уполномоченных «Центрального Комитета»: Кагановича — в Челябинск, Ярославль, Иваново и на Украину; Жданова — в Башкирию, Татарстан и Оренбург; Маленкова — в Белоруссию, Армению, Казань, Тулу, Омск и Тамбов; Андреева — в Узбекистан, Таджикистан, Саратов и на Северный Кавказ; Шкирятова — на советский Дальний Восток. В Киеве, открывая собрание «партактива», Каганович приказал: «Ну, выходите же, докладывайте, кто что знает о врагах народа?»[2769]

Никто не мог быть уверен в том, что останется в живых, но люди были не в силах просто сидеть и ждать, когда на них кто-нибудь донесет. Это влекло за собой цепную реакцию, толчком к которой служили эти партийные собрания, яростные газетные статьи с обвинениями в адрес конкретных людей и действия уполномоченных Сталина (которым приходилось угождать ему). Каганович прибыл в Иваново, словно начальник иностранных оккупационных сил, в сопровождении охраны из тридцати человек, и был встречен верхушкой местного НКВД; партийный аппарат даже не был заранее уведомлен. Каганович неоднократно звонил Сталину, подробно докладывая ему о впечатляющих результатах: были арестованы почти все руководители местной партийной организации (все они были заменены людьми, которых привез с собой Каганович). Но Сталин требовал «перестать либеральничать» и действовать еще более жестко[2770]. (Покидая Иваново, Каганович перед отъездом на вокзал не забыл поблагодарить обслугу и выдал всем чаевые по 50 или 100 рублей, давая понять, что он такой же пролетарий[2771].) В Казахстане было арестовано все партийное бюро — республиканский аналог Политбюро. В Туркменистане партийное бюро не существовало несколько месяцев[2772]. Партийные аппараты во многих регионах были опустошены дважды или трижды. Это едва ли повышало чуткость местных партийных структур[2773]. Вместо того чтобы использовать судьбу отдельных непокорных региональных функционеров как средство для запугивания всех остальных, террор фактически парализовал весь обширный региональный аппарат. «Во время чисток сотни тысяч бюрократов тряслись от страха, — писал очевидец, американец Джон Скотт, работавший в периферийном городе Магнитогорске. — Многие старались избежать какой-либо ответственности… Другие в отчаянии ожесточались»[2774].

Множество функционеров верхнего звена работало по 16–18 часов в день, нередко всю ночь напролет, испытывая громадную нагрузку. Так, согласно кремлевским врачам, нарком внутренней торговли Израиль Вейцер испытывал проблемы со здоровьем, в том числе и потому, что обычно приходил на службу около полудня и уходил домой между 3 и 5 часами утра, забирая с собой нерассмотренные бумаги. (Совнарком постановил, чтобы он кончал работать к полуночи[2775].) Такой же график работы был у всех заместителей, советников и секретарей Вейцера. Затем Вейцер, который был мужем театрального режиссера Наталии Сац (бывшей любовницы Тухачевского), был уволен и арестован. Вообще было арестовано 20 из 28 членов Совнаркома[2776]. Все это серьезно отразилось на советской индустрии, считавшейся становым хребтом режима. В стратегически важной угольной отрасли выработка за 1936 год не увеличилась; план на первый квартал 1937 года остался невыполненным. Было уничтожено почти все руководство партийной организации Донбасса, назначенное в мае 1937 года, — 76 человек[2777].

Саркис Саркисов (Даниэлян), армянин, возглавлявший