Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

В число первых, попавших под удар, были Николай Крестинский и Лев Карахан[2793]. Поскольку почти все в наркомате иностранных дел работали вместе с этими «врагами народа», никто не мог быть уверен в том, что его не объявят сообщником. Вероятность ареста зависела не столько от поступков конкретных людей, сколько от порой случайных потоков доносов, прихотей Корженко и сотрудников НКВД, а также, в конечном счете, от желаний Сталина. Личные дела с обязательными автобиографиями несли с собой гибель: перечислишь все свои связи и знакомства — тебе конец; скроешь хотя бы что-нибудь — тебе тоже конец. Когда начальник резидентуры НКВД в Литве пожаловался Ежову на посла, Ежов передал Сталину сведения о расходах посольства, две трети которых ушли на то, чтобы обставить кабинет посла. Помимо этого, Ежов указывал, что посол неожиданно взял трехмесячный «отпуск», пытаясь избежать волны арестов[2794]. Литвинов время от времени пытался противодействовать погрому в наркомате, но и он опасался за свою жизнь[2795]. Советские посольства опустели, и если в Москву еще отправлялись донесения, то корреспонденция из Москвы часто оставалась без ответа из-за нехватки работников. В то же время уцелевшие сотрудники были «столь откровенно запуганы, что их остается только пожалеть, — писал в Вашингтон один американский дипломат. — Они опасаются говорить о чем бы то ни было, а встречи с иностранными посетителями вызывают у них несомненный ужас»[2796].

«Антисоветские элементы»

Насилие в отношении населения, служившее отличительной чертой Советского государства почти с самого момента его создания, достигло своего апогея в ходе коллективизации и раскулачивания. В этом смысле кампания 1937–1938 годов против «антисоветских элементов» представляла собой жуткое продолжение прежней линии. Однако эти новые «массовые операции» сводились не только к крупномасштабным депортациям, иногда сопровождавшимся казнями, но и к огромному количеству внесудебных расправ. На эту кампанию пришлось 1,1 миллиона из 1,58 миллиона арестов 1937–1938 годов и 634 тысячи из 682 тысяч расстрелов[2797]. В отличие от уничтожения кадров в армии, тайной полиции, государственных учреждениях и партии эти чистки почти не привлекали внимания Сталина. Тем не менее он неустанно добивался астрономических величин с помощью бесконечных меморандумов, телефонных директив и спускаемых сверху лимитов[2798]. Понятно, что начальники местных управлений НКВД требовали увеличения этих лимитов, и «Центральный Комитет» неизменно шел им навстречу. Теперь Ежов постоянно находился в «Уголке» у Сталина, порой оставаясь там даже после того, как уходил Молотов, и нередко вместе с ним был и его первый заместитель Фриновский. Наличие лимитов открывало как перед ними обоими, так и перед начальниками НКВД на местах большой простор в смысле власти над жизнью и смертью советских граждан[2799].

Мирон Король, известный как Сергей Миронов, родился в Киеве (в 1894 году) в еврейской семье (его бабка была владелицей молочного магазина на фешенебельном Крещатике). Молодой Мирон окончил высшее коммерческое училище, на Первой мировой войне сражался в рядах царской армии, а в годы Гражданской войны командовал одной из частей в знаменитой 1-й Конной армии Буденного, после чего в 27-летнем возрасте перешел на службу в ЧК, а спустя четыре года вступил в партию. Миронов в качестве еще одного из ставленников Евдокимова проявил себя на Северном Кавказе, особенно в Чечне, где «бандитизм» не был затасканным лозунгом и где борьба с повстанцами велась всерьез. К 1930 году Миронов дорос до должности заместителя начальника тайной полиции в Казахстане, где он занимался расселением «спецпоселенцев» (сосланных кулаков) и борьбой с кочевым укладом, которая сопровождалась массовыми смертями и голодом. С сентября 1933-го по 1936 год он возглавлял управление ОГПУ-НКВД в промышленном Днепропетровске, где жил в особняке с бильярдной, кинозалом и перестроенной ванной комнатой, подражая своему начальнику, главе украинского НКВД Балицкому, у которого имелся еще более впечатляющий особняк на Днепре, где в 1936 году за счет государства была отпразднована свадьба Миронова и его второй жены Агнессы[2800]. Водка, шампанское и ночные игры в карты на большие деньги сочетались со слежкой за партийной элитой под предлогом заботы о ее безопасности. Ежов с подачи Фриновского назначил Миронова начальником Управления НКВД по Западной Сибири, где тот забрал себе особняк бывшего царского генерал-губернатора и продолжал вести роскошную жизнь, устраивая обильные пиршества и содержа целый штат слуг.

Миронов жил в чекистском мире. Когда-то это означало защиту советской власти от вооруженных врагов; теперь под этим имелась в виду лицемерная игра в выявление «троцкистов» и «шпионов» на железных дорогах и заводах. В частных разговорах с Агнессой Миронов называл широко освещавшееся в ноябре 1936 года (еще до его назначения в Сибирь) дело о вредительстве в Кемеровской области «липой». Пытки назывались «санкционированными методами физического воздействия», причем протокол допроса нередко составляли в отсутствие допрашиваемого, следуя циничным указаниям («в этот протокол надо добавить пару бомбежек, кусочек террорка, добавить повстанчество, привести несколько фактов диверсий — тогда он будет полноценным»). Массовые расстрелы получили название «свадеб». Чекисты шутили, что один из них расстрелял не тех, кого надо, но обещал «исправить ошибку»[2801]. За этим мрачным юмором скрывалось чувство глубокой уязвимости: Миронов не мог отделаться от мысли, что и он окончит свои дни в новосибирском «скворечнике» (тюрьме). В марте 1937 года он получил чин комиссара госбезопасности 3-го ранга, тем самым войдя в самую верхушку элиты. Однажды, играя в бильярд, он увидел, как снаружи подходят люди в форме — и побелел. Но оказалось, что это просто сменялась внешняя охрана. Ранее начальником Миронова был «враг» Ягода, а заместитель Миронова Александр Успенский был более близок к Ежову и мог получить повышение, свалив своего нового босса. По словам Агнессы, «Сережа говорил, что это [Успенский] не человек, а слизь»[2802].

Реакция на этот животный страх могла принимать самые разные формы. Некоторые сотрудники НКВД впадали в апатию, другие выбрасывались из окон, кто-то пытался доказать свою профессиональную пригодность повальными арестами. Этот же вариант избрал и Миронов. Именно он отправил Ежову телеграмму с доносом на Балицкого, пока тот добирался до места своего нового назначения, на Дальний Восток. Еще 17 июня 1937 года, накануне того пленума ЦК, на котором Ежов заявил о существовании «центра центров», Миронов «обратился за разрешением» создать западносибирскую «тройку» для ускоренного вынесения смертных приговоров в составе регионального главы НКВД, прокурора и партийного босса. Миронов писал, что тысячи ссыльных готовы создать контрреволюционную армию. «Тройки» широко использовались в ходе раскулачивания, а до