Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

буквами „ар“, следует арестовать, если они уже не арестованы»)[2740]. Затем Сталин внезапно вспоминал о ком-нибудь и осведомлялся о его судьбе (кто-то уже был мертв, кто-то еще нет). Людей могли по ошибке арестовать из-за сходства их имен с именами других. Не все из попавших в сотни больших расстрельных списков были казнены[2741]. Но, несмотря на весь этот сумбур, процесс шел систематически, получая импульс в виде непрерывных приказов и обоснование в виде обновлявшихся антитеррористических законов и процедур. Машина массовых казней не включается «сама собой»; ее необходимо привести в движение и не давать ей останавливаться, снабжая ее энергией от мощных источников, что и делал Сталин.

Возможность такого террора обеспечивалась целым рядом факторов. Коммунистическая партия подвергалась периодическим «чисткам», которые устраивались с целью изгнания сочтенных недостойными — вследствие своего происхождения, убеждений или неспособности справиться с порученным делом, — и эта давняя практика, которая обычно вела к исключению из партии и к возможному аресту, в итоге ужесточилась, сопровождаясь почти неизбежными арестами, за которыми часто следовал расстрел. Более того, сами по себе давние партийные чистки, даже не сопровождавшиеся арестами, порождали огромное количество лиц, которых могли считать потенциально опасными. Кроме того, топливом для террора служили бюрократические императивы и карьерные побуждения мощного репрессивного аппарата, выстраивавшегося в течение долгих лет, особенно в результате коллективизации и раскулачивания, а также свойственный сотрудникам НКВД страх за свою жизнь. Помимо этого, высокоорганизованная и монополизированная общественная сфера могла получить — и получала — приказ о распространении обвинений в массовом вредительстве и шпионаже. Даже в крупнейших городах для раздувания массовой истерики хватало ничтожной кучки корреспондентов и редакторов — местных аналогов Мехлиса. В свою очередь, восприимчивости общественности к обвинениям способствовали широко распространенный постулат о том, что строительство социализма — трудный крестовый поход против бесчисленных «врагов» внутри страны и за границей, и то обстоятельство, что, хотя система не предполагала возникновение новой элиты, она все же возникла. Квартиры, машины, прислуга, любовницы и импортные предметы роскоши — все то, чем обзавелась новая элита, — зачастую бросались в глаза, в то время как рабочие и крестьяне жили в лачугах и голодали. Это не означало, что каждый простой советский гражданин жаждал крови важных шишек, но их участь оплакивали немногие.

Кроме того, террор, как и все прочие аспекты советской реальности, опирался на изоляцию страны. Иностранцев не подпускали к советским гражданам, а число лиц, получавших разрешение на выезд за границу, даже по официальным делам, сократилось настолько, что списки участников делегаций мог изучать с целью их одобрения (или неодобрения) лично Сталин[2742]. И все же главным фактором служила природа коммунистического режима как заговора с целью захвата и удержания власти. Механизм террора повсюду был одним и тем же: секретный партийный циркуляр от Сталина с приказом проявлять еще большую бдительность в охоте за «врагами», собрание местной партийной организации, призывы к большевистской «критике», новые доносы, пандемониум. Кучки «активистов», усвоившей лексикон обвинений и инсинуаций, позволявший расправиться с врагами и защитить самих себя, хватало, чтобы запустить цепную реакцию уничтожения, включавшую все новые и новые митинги на заводах, в колхозах и учебных заведениях, на которых миллионы людей обвинялись виновными. Все это делалось целенаправленно, ради размаха. И все это безумие никогда не выходило за рамки возможностей Сталина диктовать его и в конце концов остановить. Тем не менее нередко на доносчиков доносили те, кого первые уже избрали своей мишенью, и происходило взаимное уничтожение. А если кто-либо защищал того, кто был объявлен врагом народа, это служило доказательством того, что он сам входит в число врагов[2743]. Даже если кто-то всего лишь спрашивал, что случилось с сотрудником, который внезапно куда-то пропал, его могли обвинить в «связях» с врагом или в «сочувствии»[2744]. Иными словами, партийные и государственные функционеры попали в ловушку извращенной логики системы, которую сами же помогали создать. Они исходили из того, что зарубежные капиталистические державы никогда не смирятся с успехами Советского Союза, что от «отмирающих классов» не следует ожидать тихого схода со сцены и что социализму угрожают бесчисленные враги, но теперь эти лояльные советские функционеры сами оказались врагами.

Сталин и государство

Партийная монополия на власть шла рука об руку с разладом в органах управления. Советское государство обладало впечатляющими возможностями и было способно в огромных количествах выпускать вполне передовые танки и артиллерию, отнимать у крестьян большую часть урожая, вести скоординированную пропаганду на всех заводах и колхозах, переселять внутри страны целые народы, но по большей части у него не получалось выполнять мелкие задачи (за исключением тех случаев, когда должностные лица сознательно шли на незаконные поступки)[2745]. Советское партийное государство, неуклюжее и всеобъемлющее, лучше всего проявляло себя как инструмент мобилизации, подавления и надзора. Советская система собирала невероятное количество информации, но при этом нередко оставалась слабо информированной[2746]. Сталин, выказывавший раздражение в адрес местных должностных лиц, обвиняя их в узком кругозоре, воображал, что он один защищает интересы революции и государства, в противоположность частным институциональным и отраслевым интересам. Он осознавал, что огромные расстояния, примитивные средства связи, низкий образовательный уровень, бюрократизм и своекорыстие чиновников в чем-то связывают ему руки, но тем не менее старался добиться своего и нередко преуспевал в этом. Он исходил из идеи об эффективности административного аппарата и административных методов и тратил много времени и энергии на реорганизацию учреждений и рабочего процесса[2747]. Но в то же время он нередко обходился без тех же самых учреждений, назначая уполномоченного и обещая ему свою полную поддержку, после чего тот отправлялся на место, жесткими мерами добивался того, чтобы дело было сделано, а затем отчитывался лично перед Сталиным. Тот постепенно начал понимать, что непрерывно разраставшаяся система контроля за выполнением принятых решений работает все менее и менее эффективно[2748]. И все же до него никак не могло дойти, что бюрократические организации, особенно чрезмерно крупные, нередко начинают приносить больше вреда, чем пользы, причиной чему — своекорыстные интересы функционеров.

Отнюдь не все исходило от Сталина. В 1930-е годы Политбюро рассматривало около 3 тысяч вопросов в год[2749]. Сталин, по сути, никому не делегировал полномочий, но поток дел, подлежавших рассмотрению, превосходил его способности[2750]. Некоторые решения за его подписью (поставленной его подчиненными) так и не были им прочитаны. Как вспоминал Молотов, у Сталина скапливалась груда бумаг и он спрашивал у подчиненных, какие из них важные, а какие нет[2751]. Порой