Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

цену он заплатил? В отличие от Ворошилова он ценил исключительный талант Тухачевского. Сталину не нужно было читать Макиавелли, чтобы знать, что прославленный полководец представляет собой величайшую угрозу для государя. (Флорентинец советовал либо умерщвлять таких полководцев, либо дискредитировать их в глазах армии и народа.)[2685] Молотов под конец жизни говорил о Тухачевском: «Я не уверен, что в трудный момент он целиком остался бы на нашей стороне, потому что он был правым», а в отличие от троцкистов правые скрывали свои взгляды. И далее: «Если бы [Тухачевского] не поймали, было бы очень опасно. Он [был] наиболее авторитетный»[2686]. Все это верно, но Сталин мог бы просто втихомолку сослать его или расстрелять. Однако деспот целенаправленно развернул широкую кампанию. При этом он требовал, чтобы арестованных жестоко мучили до тех пор, пока они не сознаются, что завербованы иностранными державами.

Заявление Молы о «пятой колонне» превратилось в главное оправдание террора, которое предлагали общественности представители советского режима: профилактическая мера с неизбежными издержками, направленная против потенциальных врагов, затаившихся в ожидании иностранной агрессии. «Не ясно ли, что пока существует капиталистическое окружение, будут существовать у нас вредители, шпионы, диверсанты и убийцы, засылаемые в наши тылы агентами иностранных государств?» — риторически спрашивал Сталин на февральско-мартовском пленуме 1937 года[2687]. Он подчеркнул аналогичное место в черновике выступления Молотова на пленуме и прервал речь Ежова замечанием насчет скрытых вредителей: «И [он] будет копить силы к моменту войны, когда он навредит по-настоящему»[2688]. Микоян, быстро все схватывавший, в своем втором выступлении на том же пленуме уже в открытую говорил о «пятой колонне». Молотов полвека спустя объяснял, что Сталин «перестраховал дело — не жалеть никого… Трудно было провести точно границу, где можно остановиться»[2689].

Этого образа придерживались не только Сталин и его подручные. «Я рад, что все это раскрылось и что нашим организациям удалось выявить столько гнили еще до начала войны, так как это может принести нам победу, — заявил Бухарин, сам подвергавшийся яростным нападкам на декабрьском пленуме ЦК 1936 года относительно террора, развязанного против других, — поскольку если бы мы сначала пропустили это и выловили бы только в разгар войны, это могло бы привести к исключительному и ужасному поражению всего социалистического дела»[2690]. Иностранные наблюдатели тоже объясняли советский террор ссылками на «пятую колонну»[2691]. Многие жертвы тоже связывали расправу над ними с грядущей войной (а также с «демократическими» выборами, полагавшимися согласно новой конституции)[2692]. Однако толчком к устроенному Сталиным кровопролитию послужил вовсе не военный мятеж в июле 1936 года и последовавшая гражданская война в Испании[2693]. Сам Сталин почти никогда не употреблял пикантного выражения Молы «пятая колонна». (Бухарин в декабре 1936 года на самом деле тоже не говорил этих слов.)

Внутреннее предательство и «иностранная рука» занимали ключевое место в мировоззрении Сталина и его стиле правления еще со времен его пребывания в Царицыне, где он получил первый реальный опыт распоряжения властью, когда в августе 1918 года приказал расстрелять 21 «классового врага», которые якобы состояли в заговоре с целью помочь белым взять осажденный город: это была откровенная попытка вдохновить рабочих на защиту города. Сталин объяснил эту методику делегатам из Монголии в 1934 и в 1935 годах. События 1936 года в Испании снабдили его сюжетом, используя который он расширил масштабы наступления на зиновьевцев, троцкистов и правых, начавшегося еще задолго до Испании. У Сталина появилась дополнительная возможность оправдать аресты любых должностных лиц в сфере тяжелой промышленности и совершенно расстроенной оборонной промышленности: речь шла о том, что он укрепляет безопасность СССР, потому что враги хотят превратить Советский Союз во вторую Испанию. Пусть он устроил кровопускание советской интеллигенции и дипломатическому корпусу, зато безопасность страны повысилась. Советские границы доступны для проникновения — значит, он вправе расстреливать пограничников, чтобы стране жилось спокойней[2694]. Сталин мог уничтожить кого угодно по малейшему поводу и даже вовсе без повода и при этом утверждать, что изо всех сил защищает социализм и Советское государство от правого военного мятежа, о котором он предупреждал годами и опасность которого наглядно показала Испания.

Испанские события сыграли ему на руку, но они не были обязательны для сталинского террора. Представления о капиталистическом окружении и внутреннем враге зародились вместе с самим большевистским переворотом и стали основой большевистской пропаганды в 1920-х годах. Сталин годами сочинял четкий сценарий уничтожения Бухарина и Тухачевского, разыгранный в 1937 году. «Возможно ли это?» — писал он Орджоникидзе по поводу протоколов допросов, уличавших Тухачевского в участии в заговоре вместе с Бухариным, Рыковым и Томским. «Конечно, возможно, — отвечал Сталин на собственный вопрос. — Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии». В этом заключалась вся суть 1937 года — вот только это письмо было отправлено 24 сентября 1930 года[2695].

* * *

Императивы безопасности, какими они понимались, и необходимость абсолютного единства снова привели к тому, что строительство сильного государства в России обернулось становлением личной власти. Советскому режиму было свойственно множество парадоксов: гигантские административные структуры и их нередкое упразднение, восстановление и реорганизация; громоздкие процедуры сочетались с их хроническим нарушением. Отчасти так и было задумано: посредством перекрывающихся сфер ответственности Сталин пытался контролировать своих подручных и быть в курсе дела. Но во многом так получилось непреднамеренно — диктатура сама себе подрезала жилы. Бюрократическая машина работает или не работает в зависимости от того, насколько энергичен ее начальник и насколько он способен сколотить группу своих сторонников и побудить их к действию. Это верно для всех уровней бюрократии, но особенно верно для самого верхнего.

Тирании свойственна логика порочного круга: как только диктатор становится обладателем верховной власти, он еще сильнее проникается стремлением удержать ее, что заставляет его очищать ряды своих сторонников даже от потенциальных конкурентов. В то же время заговоры с участием внутренних и внешних врагов — якобы раскрытые в последний момент — остаются одним из древнейших рецептов в учебнике авторитаризма. Программа разоблаченных заговорщиков всегда зависит от конкретной культуры, но итогом неизменно становится та или иная разновидность чрезвычайного режима, при котором происходит массовая ликвидация политических соперников и противников. В межвоенной Румынии с ее диктатурой врагами были этническое венгерское меньшинство и их мнимые наниматели из Будапешта, а также цыгане; в межвоенной Польше с ее диктатурой — украинцы и их наниматели из Москвы и Киева; и повсюду роль врагов