Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

играли евреи с их неизменным всемирным заговором, особенно в глазах Гитлера, который считал их готовыми к участию во внутренней подрывной деятельности в сговоре с внешними врагами Германии. Нагнетание истерических воплей по поводу коварных замыслов внутренних врагов побуждает к действию сторонников и способствует их вербовке, укрепляет легитимность режима и ужесточает контроль со стороны центра. Солидарность держится на козлах отпущения. Жертвенный агнец может быть своего рода подарком властителя своим сторонникам. Но при этом действия Сталина отличались головокружительным размахом, а также содействием со стороны жертв.

Красная армия представляла собой огромную организацию, и те потери, которые она сама себе нанесла — 90 % высшего командного состава, — представляли собой всего 0,5 % от ее численности. Но ее главным уязвимым местом был именно недостаток хороших офицеров, чтобы приучать призывников к дисциплине, обучать их и возглавлять. В свою очередь, призывники не имели понятия, кто из их командиров вскоре будет разоблачен как иностранный агент. Более того, все внешние враги Советского Союза следили за событиями. 24 июня 1937 года в органе вермахта (Deutsche Wehr) отмечалось: «Расстреляв этих известнейших военачальников Советского Союза, сознательно пожертвовали в интересах политики боеспособностью и руководством Красной армии. Тухачевский, бесспорно, был самым выдающимся из всех красных командиров, и его нельзя заменить… Мнимый шпионаж, конечно, просто выдуман. Если большевики утверждают, что „обвиняемые“ признались в нем, то это, конечно, ложь». Нацистский партийный орган Völkischer Beobachter писал об СССР: «А страну с такой системой убийств все еще частично причисляют к „культурным государствам“». Польская печать злорадно указывала, что в свете прозвучавших в Москве обвинений в шпионаже французский Генеральный штаб может ожидать, что любые секретные военные планы, которые он мог разработать совместно с Советами, окажутся в руках у немцев[2696].

Советский Генеральный штаб отслеживал иностранную реакцию. Ущерб был огромный, но Сталин, отнюдь не угомонившись, только начинал[2697]. В то же время его интерес к испанским событиям фактически пошел на убыль после мая — июня 1937 года. Вопреки обвинениям в адрес Советского Союза и нацистской Германии с их преувеличениями, Сталин в еще большей степени, чем Гитлер, сознательно ограничивал масштабы советской интервенции на Пиренейском полуострове. В целом в Испанию было командировано от 1150 до 1500 советских военнослужащих, включая 772 летчика и 351 танкиста, что очень немного по сравнению с 19 тысячами немцев, не говоря уже о 80 тысячах итальянцев, принимавших участие в сражениях[2698]. Кроме того, в Испании побывало около 500 советских военных советников, но при этом за всю войну в Испанию было отправлено всего девять советских политработников[2699]. При этом в Испании погибло 125 советских граждан, а еще 43 пропало без вести[2700]. Немецкие потери оценивались в 300 человек. Италии поддержка Франко обошлась в 16 650 человек убитых, раненых и пропавших без вести и не менее 6,1 миллиарда лир[2701]. (При этом экономические преференции, которые Италия ожидала в обмен на свою поддержку, достались главным образом Германии[2702].) Расходы, которые понес Сталин (в виде займов, так и оставшихся невыплаченными), тоже были значительными, но не чрезмерными[2703]. Судя по всему, Сталин в значительной части потерял интерес к Испании — особенно после расправы с «троцкистами» из ПОУМ весной — летом 1937 года[2704]. Начиная с осени 1937 года в Испанию почти не посылалась и не обновлялась советская военная техника, в то время как советские летчики и танкисты были отозваны, дипломатические контакты сократились, активный культурный обмен был прекращен[2705].

Пропаганда на тему Испании не прекратилась, но в советской кинохронике на первый план вышел Китай[2706]. Сталин уничтожал своих офицеров и на этом фронте. Крупный функционер НКВД Всеволод Балицкий был переведен с Украины с заданием сфабриковать троцкистско-фашистский заговор в советской Дальневосточной армии, представлявшей собой ключевой оплот советской обороны на японском направлении; всего через несколько недель, 7 июля 1937 года, Балицкий сам был арестован как польский агент. В 1930-х годах Балицкий более двадцати раз побывал в «Уголке» у Сталина. По пути на восток, на одной из сибирских станций, он стал изливать жалобы на террор коллеге-чекисту, который немедленно донес на него Ежову. Задание обескровить советскую Дальневосточную армию досталось другому палачу[2707]. С южных рубежей страны, из Грузии, Берия доносил Сталину (9 июля), что он раскрыл собственный «заговор военных» в Закавказском военном округе. На следующий день Йозеф Геббельс записывал в дневнике, что Сталин, по оценке Гитлера, «вероятно, повредился разумом. Иначе никак невозможно объяснить его кровавое правление»[2708].

Глава 8. «О чем действительно думает Первый?»

Нельзя сказать, что это действия самодура. Он считал, что так нужно делать в интересах партии, трудящихся, в интересах защиты завоеваний революции. В этом истинная трагедия!

Никита Хрущев[2709]

Сталин… очень ценил Бухарина. Еще бы! Человек очень подготовленный. А что поделаешь?

Вячеслав Молотов[2710]

Если бы Сталин намеревался только сломить своих ближайших соратников, полностью запугать элиту в широком смысле и сделаться деспотом, возможно, он бы завершил террор закрытым судом над военачальниками, их расстрелом и арестом Ягоды, Паукера и других руководителей НКВД. На этом задача была бы выполнена. Но он ставил перед собой намного более обширные цели, замышляя новые показательные процессы. Летом 1937 года Сталин резко расширил масштабы арестов и казней, которым теперь подвергались уже все слои общества. Ничто не вынуждало его к этому — ни какая-либо «динамика», ни «фракционная» борьба, ни усилившаяся угроза из-за рубежа. Террор вовсе не вышел из-под его контроля. Он всего лишь лично решил ввести лимиты на уничтожение целых категорий людей в ходе спланированного всеохватного террора, получившего название массовых операций[2711]. Параллельно с этим судьбоносным решением расширялся масштаб уничтожения существующих элит, о чем было объявлено на очередном безумном пленуме Центрального комитета, прошедшем с 23 по 29 июня 1937 года. В первый день работы пленума Ежов (согласно его заметкам) изложил с дополнениями все то, что он уже говорил на безрезультатном пленуме в декабре 1936 года и о чем долго распинался в своем неопубликованном великом трактате «От фракционности к открытой контрреволюции», в мае 1935 года предъявленном на суд его наставника Сталина: а именно, что над СССР нависла смертельная угроза в виде гигантского мегазаговора, состоящего из бесчисленных заговоров, связанных друг с другом.

На пленуме Ежов говорил о военно-фашистском заговоре, о правофашистском заговоре в НКВД, о группе правофашистских заговорщиков в Кремле,