Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

В течение четырех дней работы Главного военного совета в Кремле слово брали 42 военных; впоследствии 34 из них были арестованы. Всего из 85 членов Главного военного совета по состоянию на 1937 год уцелело всего десять; остальные пали жертвой «дружественного огня»[2630]. (Сергей Каменев, главнокомандующий времен Гражданской войны, сумел обмануть Сталина, умерев в 55-летнем возрасте своей смертью, но он был объявлен вражеским агентом посмертно.) Никто из выступавших не встал на защиту своих арестованных коллег. Наоборот, их называли фашистами и мерзавцами. Буденный часто подавал реплики с места, грубо заявив, что герои Гражданской войны Якир и Уборевич еще тогда были трусами. Шапошников — в старомодном пенсне, с аккуратным пробором в волосах, неизменно вежливый и корректный — говорил только о собственных недостатках, тем самым заняв изящную позицию, которая ни на что не повлияла и не остановила пандемониум[2631]. Ни один из офицеров, большинство из которых имело опыт участия в военных действиях, не пытался прекратить развязанное Сталиным безумие. Их связывали большевистское мировоззрение, собственный страх и сталинская харизма.

На следующий день после выступления Сталина и начала дискуссии, 3 июня 1937 года, генерал Эмилио Мола — прославившийся своим заявлением о «пятой колонне» — погиб, когда его самолет в условиях облачности врезался в гору. После гибели Молы (последовавшей через три месяца после гибели Санхурхо) Франко перестал летать на самолетах. (В дальнейшем он объезжал фронтовые позиции на автомобиле[2632].) Франко присутствовал на похоронах Молы, где на глазах у собравшихся мундир каудильо лопнул под мышкой, свидетельствуя о том, как он пополнел. Но Франко, при всей очевидности его амбиций и безжалостности, не убил даже Молу, своего реального соперника, не говоря уже о большинстве представителей офицерской верхушки Испании.

Четвертого июня, в последний день работы совета, Ворошилов, ставший ниже ростом, выступил с заключительным словом. В ходе выступления его прервал Сталин, осведомившись, почему члены партии, которых он лично направил в Красную армию, не стоят во главе танковых частей. «Сразу они командовать не смогут, — пытался защищаться Ворошилов, — их надо еще учить». «Разве у вас не учат людей?» — спросил Сталин. Ворошилов ответил: «Учим, но для того, чтобы вырос командир бригады, проходит довольно значительный срок времени»[2633].

Поздно вечером, в последний день работы Главного военного совета, пришла телеграмма с извещением о том, что в столице Грузии умерла мать Сталина, Кеке Геладзе. Согласно медицинскому заключению причиной смерти стала сердечная недостаточность; покойной, вероятно, шел 77-й год. (Тайком ходившая по Тифлису мрачная шутка, будто бы охране, приставленной к квартире Кеке, было поручено следить, как бы она не родила еще одного Сталина, утратила актуальность[2634].) Сталин не стал прерывать кампанию террора против своей армии, чтобы присутствовать на похоронах, что в глазах грузина было ужасным нарушением обычая; на церемонии погребения его представлял Берия. По сообщению «Правды», Сталин прислал венок с надписью на русском и на грузинском: «Дорогой и любимой матери от твоего сына Иосифа Джугашвили (Сталина)»[2635]. Немногочисленные пожитки Кеке достались одной из двух ее подруг-крестьянок, знавших ее еще в Гори; к ее железной кровати была прикреплена бирка с надписью «Собственность НКВД»[2636]. На церемонии похорон гремел топот сапог — в похоронной процессии шла почти вся грузинская тайная полиция[2637]. Кеке, прачка и швея, была погребена в грузинском Пантеоне писателей и общественных деятелей на Мтацминде (Священной горе).

Закрытый процесс

Советские границы были фактически закрыты (для выезда из страны требовалась виза). Лишь немногие привилегированные лица время от времени получали доступ к иностранной кинохронике. Музыкант Юрий Елагин вспоминал, как посещал «Мосфильм» вместе с другими членами труппы элитного Театра имени Вахтангова. «Мы смотрели американские и немецкие хроникальные фильмы, — писал он. — Мы видели скачки в Париже, журналистов на приеме у президента Рузвельта, гитлеровские ночные шествия с факелами, теннисные состязания на Кубок Дэвиса, Муссолини, говорящего речь с балкона дворца в Риме, и заседание английского парламента»[2638]. Ознакомление с зарубежными изданиями было разрешено только нескольким организациям. У некоторых граждан СССР имелись родственники за границей, и, хотя переписка с ними подвергалась цензуре, те старались ее поддерживать[2639]. В стране ловились передачи зарубежных радиостанций, таких, как Би-би-си, но они были доступны лишь в некоторых регионах и только тем немногим, у кого имелись радиоприемники со шкалой настройки (а донести могли даже на тех, кто слушал зарубежные музыкальные программы). Подавляющее большинство жителей СССР было отрезано от внешнего мира, зная о нем лишь то, что им разрешал увидеть или услышать режим[2640]. Даже начальники отделов различных регионов мира в наркомате иностранных дел нередко оставались в неведении относительно тех или иных мировых событий[2641].

В дополнение к принудительной изоляции менталитет эпохи был пронизан всевозможными темными силами и теневыми махинациями. Закрытый режим возник как заговор и никогда не переставал им быть, в то же время ведя борьбу, как удачно выразился один историк, с «вездесущими заговорами»[2642]. И эти заговоры бывали такими запутанными, что многие из их участников даже не знали о них. (Как сказано у Шекспира в «Макбете», «Страшен век, когда мы изменники / и сами не знаем об этом».) Некоторые советские граждане видели истину за дымовой завесой. «Даже последний простофиля знал, что все эти тысячи не были „предателями“, „врагами народа“ и „шпионами“», — утверждал Исмаил Ахмедов, в то время — молодой офицер военной разведки (впоследствии он стал перебежчиком)[2643]. Однако на самом деле подавляющее большинство этого не знало.

Одиннадцатого июня 1937 года советские газеты и радио ошеломили страну, анонсировав открывшийся в тот же день процесс над маршалом Тухачевским и семью другими высокопоставленными офицерами Красной армии, обвиненными в участии «в троцкистской антисоветской военной организации», работавшей на иностранные державы: Якиром, Уборевичем, Эйдеманом, Корком, Путной, Фельдманом и Примаковым. Девятый, покончивший с собой Гамарник, тоже был посмертно назван нацистским шпионом и агентом гестапо. (Трое из этих девяти «агентов гестапо» были евреями[2644].) Непосредственно до и сразу после объявления о «процессе» в «Правде» был по частям опубликован русский перевод книги Чарльза Рассела «Шпионаж и контршпионаж, МИ-4» (1926) для изучения партийными кадрами[2645]. И все же на советских граждан все это свалилось как снег на голову, поскольку процессу не предшествовала длительная пропагандистская кампания.

Все происходило закулисно. 8 июня тюремщики предъявили восьми подсудимым формальные обвинительные акты, а на следующий день Якир подал