Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

прошение о помиловании, начинавшееся со слов: «Родной близкий тов. Сталин». «Подлец и проститутка», — написал на прошении Сталин. Ознакомиться с прошением пришлось и другим членам Политбюро. («Совершенно точное определение. К. Ворошилов». «Мерзавцу, сволочи и бляди одна кара — смертная казнь. Л. Каганович». Молотов ограничился тем, что поставил свое имя.) Собрав подписи, Сталин написал на документе: «Мой архив»[2646]. Тогда же, 8 июня 1937 года, он уволил Урицкого с должности начальника военной разведки после того, как тот сознался, что бывал на квартирах у Якира, Уборевича и других арестованных врагов, но настойчиво уверял: «Даже близкого знакомства с ними у меня не было»[2647]. Его сменил его предшественник, опозоренный Берзин, вернувшийся из Испании и награжденный орденом Ленина после того, как удостоился похвалы от Сталина. 47-летний Берзин триумфально вернулся в свой старый кабинет в «Коричневом доме» после состоявшегося у него утром того же дня свидания с его любовницей-испанкой Авророй Санчес, которая вскоре отметила свое 20-летие[2648].

В числе обвинений, предъявленных Тухачевскому, фигурировало и то, что он стремился создать огромное количество танковых и механизированных дивизий за счет кавалерии (что было правдой) и что он и другие желали, чтобы наркомом обороны вместо Ворошилова стал профессиональный военный — чего они не отрицали[2649]. Следователи-мучители из НКВД заставили Тухачевского задним числом сочинить военный «план поражения», сводившийся к разновидности хитроумных военных доктрин, которые Тухачевский пропагандировал уже много лет и которые успешно применялись советскими войсками на маневрах[2650]. Не то что бы кто-то обратил на это внимание, но обвинение Тухачевского в «троцкизме» было в высшей степени ироничным: Тухачевский неоднократно выступал против Троцкого, утверждая, что революция фундаментально изменила характер войны[2651].

Закрытый суд над военными, уложившийся в один день, происходил поблизости от Кремля, на третьем этаже трехэтажного здания Военной коллегии (улица 25 Октября)[2652]. Члены коллегии могли подкрепить свои силы колбасой, черной икрой, пирожными, шоколадом, фруктами. Председатель Военной коллегии Василий Ульрих был известен пристрастием к коньяку[2653]. Наряду с членами Военной коллегии в числе судей были семь высокопоставленных офицеров, включая маршалов Блюхера и Буденного (только что назначенного командующим Московским военным округом), Павла Дыбенко (только что назначенного командующим Ленинградским военным округом), Шапошникова и других[2654]. Либо на скамье подсудимых, либо в составе суда находилась вся военная верхушка, за исключением Ворошилова, — всего около пятидесяти человек[2655]. В соответствии с антитеррористическим законом от 1 декабря 1934 года в суд не вызывали свидетелей, у подсудимых не было адвокатов и им было оказано в праве апелляции. Якир признал на «процессе» существование «центра», но возлагал вину на Тухачевского. Той же линии придерживался и Фельдман. Когда Корк попытался оправдаться и стал нападать на других, те стали уличать его и называть лжецом и провокатором. Примаков добровольно написал дополнительный донос на тех командиров, кто еще не был арестован. Дыбенко выпытывал у Тухачевского подробности замышлявшегося им дворцового переворота, а Блюхер требовал от Якира сведений о контрреволюционных троцкистских планах Гамарника[2656].

Буденный в тот же день составил для Ворошилова («лично») доклад на 19 страницах, в котором писал, что «из показаний Тухачевского, Корка, Якира и Уборевича явно следует, что сперва они решили по собственной инициативе разработать план поражения Красной армии в войне и лишь затем согласовать его с германским Генеральным штабом… [но] из-за их ареста не успели его закончить». И все же, указывал Буденный, «считаю, что план поражения… германской разведке был передан» (здесь он вторил выступлению Сталина за закрытыми дверями 2 июня)[2657].

В разгар суда Ульрих объявил перерыв и поспешил в «Уголок» к Сталину, прибыв туда в 4.00 дня и проведя там двадцать минут. В 4.50 дня Сталин разослал во все регионы СССР зашифрованную телеграмму с требованием организовать массовые митинги рабочих, крестьян и красноармейцев в поддержку смертных приговоров, сообщив, что они будут опубликованы на следующий день[2658]. Незадолго до полуночи Ульрих приговорил всех восьмерых к смерти; их отвели в подвал, где главный палач НКВД Василий Блохин расстрелял фашистских наймитов из немецкого пистолета «вальтер»[2659]. 33-летний Юрий Левитан, чей голос уже знала вся страна, зачитал сообщение «Правды» о процессе по советскому радио. В печати появились бурные одобрения смертных приговоров за подписью знаменитых советских ученых, таких как достигший мировой известности ботаник Николай Вавилов, и деятелей культуры, таких как народная артистка СССР Алла Тарасова. В «Известиях» за 12 июня было напечатано коллективное письмо советских писателей во главе с Александром Фадеевым, в котором восемь приговоренных советских командиров назывались фашистскими агентами, которые «годами носили маску», и с возмущением указывалось, что «фашисты уничтожают культуру, несут человечеству вырождение, грубую, тупую милитаризацию. Фашисты убивают лучших людей мира»[2660].

В тот же день в 59-летнем возрасте от кровоизлияния в мозг умерла сестра Ленина Мария Ульянова. По распоряжению Сталина ее прах был захоронен в Кремлевской стене, рядом с прахом Горького. 68-летняя Крупская осталась одна в кремлевской квартире, которую они делили с Лениным[2661]. Александр Соловьев, ставший начальником учебных заведений в наркомате военной промышленности, встретил Крупскую, сидевшую около гроба Ульяновой в клубе Совнаркома. «Я поинтересовался, отчего так рано умерла [Ульянова], — писал Соловьев в дневнике. — Крупская тяжело вздохнула и сказала, что [Ульянова] не могла пережить тяжелых условий, творящихся вокруг нас. Присмотритесь, говорит, повнимательнее, неужели не замечаете нашей совершенно ненормальной обстановки, отравляющей жизнь?»[2662]

15 июня 1937 года новый премьер-министр Испанской Республики приказал произвести массовые аресты руководителей ПОУМ в Барселоне. Окончательный разгром испанских «троцкистов», включая тайное убийство Андреу Нина агентами НКВД, оказался пустячным делом, какое бы удовлетворение ни дало это Сталину.

«Правда» сообщила о выдающемся 63-часовом перелете (18–20 июня 1937 года) Валерия Чкалова, второго пилота Георгия Байдукова и штурмана Александра Белякова из Москвы на Тихоокеанское побережье США. Троица приземлилась в Ванкувере (штат Вашингтон) после отважного беспосадочного полета протяженностью более чем 5500 миль, первой преодолев этот трансполярный воздушный маршрут[2663]. «Он наш отец, — сказал Чкалов о Сталине после посадки. — Летчики Советского Союза называют советскую авиацию сталинской авиацией. Он учит нас, воспитывает нас, предупреждает нас об опасностях, словно детей, близких его сердцу; он поставил нас на верный путь, радуется нашим успехам»[2664]. Благодаря этому подвигу в центре внимания оказались и летчики, и их самолет — построенный в Советском Союзе АНТ-25, детище А. Н. Туполева; огромный размах крыльев обеспечил самолету большую продолжительность полета и низкий расход топлива. Риск неудачи был велик, но велик