Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

о шпионской организации польских военных, о польских национал-демократах в Белоруссии, об антисоветской правотроцкистской группе в Азово-Черноморском крае и еще одной в Восточной Сибири, о правой антисоветской группе на Урале, об антисоветской правофашистской группе в Западной Сибири, о правотроцкистской шпионской группе на советском Дальнем Востоке, об организации правых в Западной Сибири с участием партизанско-повстанческих формирований, об антисоветской казачьей организации в Оренбурге и о правотроцкистской антисоветской вредительской группе в наркомате земледелия. «[Я] Перечислил только главнейшие», — отметил он, добавив, что все они «теснейшим образом связаны друг с другом» и совместно создали «центр центров», который «связан с фашистскими правительственными кругами Германии, Японии и Польши — с одной стороны, и с другой — с заграничными представителями антисоветских партий троцкистов, меньшевиков и эсеров». Общая цель всех этих левых революционеров якобы заключалась в восстановлении капитализма в СССР посредством таких мер, как «дворцовый переворот», либо «вооруженное восстание и поддержка его иностранными интервентами», либо «подготовка поражения на случай войны с фашистскими странами и на основе политических и территориальных уступок им — приход к власти». Как предупреждал Ежов, масштабы заговора, вытекавшие из «показаний» арестованных, свидетельствовали, что СССР стоял на грани гражданской войны[2712].

Что участники пленума говорили в ответ, неизвестно — доклад Ежова и последующая дискуссия не стенографировались, — однако мы знаем, как на все это издалека отозвался Троцкий. Из Мексики он отправил в ЦИК (формально — высший орган государства) телеграмму, в которой заявлял, что «политика Сталина ведет к окончательному как внутреннему, так и внешнему поражению. Единственным спасением является поворот в сторону советской демократии, начиная с открытия последних судебных процессов. На этом пути я предлагаю полную поддержку». Телеграмма попала в НКВД, откуда ее переслали Сталину. «Шпионская рожа, — написал он на тексте телеграммы. — Наглый шпион Гитлера»[2713].

Развитие давней практики партийных чисток потребовало от Сталина поразительно малого уровня манипуляций, и все же развязанный им террор был ярким достижением сам по себе. Сталину удалось уничтожить не только почти всю верхушку советских Вооруженных сил и тайной полиции — и это в полицейско-военной диктатуре, — но и значительную часть класса промышленных управленцев, персонала региональных партийных аппаратов и культурного бомонда[2714]. Кроме того, он произвел опустошение в рядах советской военной и гражданской разведки, военных атташе и дипломатов за границей, а также зарубежных коммунистических партий — важнейших орудий, которые бы холила и лелеяла любая диктатура. Чего же он добивался?

Единственной лазейкой в змеиный разум Сталина — или, как выразился Артур Кестлер в «Слепящей тьме», к ответу на вопрос «О чем действительно думает Первый, что происходит у него в голове?» — служат публичные и частные высказывания самого Сталина и тех, кому он давал указания[2715]. Из Гитлера получился блестящий актер, и то же самое говорили о Сталине, который бесстыдно лицемерил и разыгрывал умелые спектакли. В то же время Сталин не уступал Гитлеру, неустанно твердившему всем о своих намерениях (хотя большинство слушателей ему просто не верило), и в том, что касается говорливости[2716]. В конечном счете мы никогда не узнаем, во что верил Сталин. Однако мы можем получить представление о том, как был устроен его ум.

В одних случаях — например, 2 июня 1937 года, на закрытом заседании Главного военного совета, — Сталин много говорил о терроре, в других случаях он мало затрагивал эту тему. Его рассуждения о терроре вытекали из давно сложившегося у него убеждения в том, что те, кто выступает против него, подают сигнал о разногласиях в стране и ее слабости, тем самым приглашая иностранные державы к нападению на нее — иными словами, объективно поддерживая врагов СССР, — в то время как он, бескорыстный слуга своего дела, осаждаемый непонятливыми критиками, послан в этот мир, чтобы стоять на страже социалистической революции и Советского государства. По этой причине он был не только вправе, но и обязан искоренять оппозиционеров и всех, вставших на их сторону. Судя по всему, осуждение более полутора миллионов человек на тюремное заключение или казнь не представляло для него нравственной дилеммы. Напротив, проявлять жалость к классовым врагам означало ставить свои чувства выше законов объективного исторического развития. Незнание истории может оказаться пагубным, — указывал Сталин, в годы террора приложивший много времени и сил к изданию доступной истории Российского государства от момента его зарождения до настоящего времени, призванной стать орудием массового гражданского обучения[2717]. Сталин был педагогом-палачом.

Учитель и ученик

На знаменитых карикатурах Бориса Ефимова Ежов изображался обладателем огромного кулака в перчатке, которым он давил съежившихся врагов. В реальности же он был очень низкорослым человеком (1 м 51 см) с хорошо заметным шрамом на правой щеке (рана времен Гражданской войны) и желтоватыми зубами (как и у Сталина), хромавшим даже сильнее, чем деспот. Он уже долгие годы страдал от сухого кашля, вызванного туберкулезом, миастении и неврастении, анемии, стенокардии, ишиаса, псориаза и даже недоедания. По словам одного старого революционера, Ежов напоминал ему детей из трущоб, любимым развлечением которых было привязывать к хвосту кошки бумажку, пропитанную парафином, и поджигать ее[2718]. Около 1930 года Ежов начал обнаруживать склонность к запоям, напиваясь до бесчувствия. Одним из его собутыльников был Федор Конар (Полащук), часто приводивший с собой проституток. (Конар был арестован в январе 1933 года как польский шпион и спустя два месяца расстрелян за «вредительство в сельском хозяйстве».) Еще один собутыльник Ежова Лев Марьясин, его бывший коллега по отделу кадров аппарата ЦК, впоследствии назначенный директором Госбанка и заместителем наркома финансов, устраивал с Ежовым состязания в пускании газов. (Марьясин тоже был арестован НКВД, уже при Ежове[2719]). Сталин часто давал Ежову отпуск, позволял ему тратить валюту на лечение за границей, но болезни, вкупе со склонностью Ежова к пьянству, брали свое. «Ежов не только пил, — вспоминала Зинаида Гликина, подруга жены Ежова Евгении. — Вдобавок к этому он опускался и переставал походить не только на коммуниста, но и на человека».

В начале 1937 года, когда Ежов фанатично проводил кампанию террора, у него начали выпадать зубы. Его преследовали потеря аппетита, головокружения и бессонница. Врачи диагностировали переутомление и предписали ему длительный отпуск, но Ежов счел, что об этом не может быть и речи[2720]. В апреле 1937 года один из его подчиненных предположил, что причиной могло быть питание в столовой НКВД, где, возможно, скрывались невыявленные враги. На помощь были призваны специалисты из Военно-химической академии, которые «обнаружили» в кабинете Ежова следы ртути. Один из