Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

Сибирь, где наблюдалась самая высокая концентрация сосланных кулаков (более 200 тысяч), имелось множество трудовых лагерей, переполненных обычными преступниками, и в большом количестве селились освобожденные заключенные, получила их без труда[2820]. В Туркменистане Управление НКВД отправляло автозаки на базар, чтобы набивать их там людьми; в Свердловске в кабинете функционера, арестованного как «контрреволюционер», агенты НКВД нашли список стахановцев, который очень пригодился, чтобы выполнить лимит[2821]. Всего за первые две недели августа 1937 года было арестовано 100 тысяч человек, что намного превышало число арестованных за весь год, прошедший после московского публичного процесса, с августа 1936 года[2822].

НКВД срезало целые слои населения подобно жнецу на пшеничном поле. В том, что касается «кулацкого саботажа», уровня преступности или потребности ГУЛАГа в рабочей силе, никаких принципиальных изменений не наблюдалось. На местах антикулацкие операции порой почти не затрагивали бывших кулаков. На Урале, в Пермской области (где открыт доступ к бывшим архивам КГБ), большинство жертв составляли рабочие и служащие. Здесь благодаря сверхсекретному приказу № 00447 местные оперработники получили карт-бланш на искоренение уже «раскрытых» ими «заговоров», о которых шла речь в многочисленных донесениях НКВД, относящихся к осени 1936 года и особенно к весне 1937 года (они составлялись вслед за центральными пленумами и поступавшими из центра директивами). Происходившее напоминало эпидемию заразной болезни — после того, как кто-то был арестован, лица, находившиеся с ним в контакте, тоже оказывались заражены «виной» и так далее, во все более обширных масштабах[2823].

В то же время региональные функционеры тайной полиции точно так же не могли продолжать массовое уничтожение населения после получения директивы из центра с требованием остановиться, как они не могли начать его без команды из центра[2824]. В данном случае Сталин принял решение о массовых убийствах и мог рассчитывать на то, что его выполнением займутся Фриновский в центре и Миронов и подобные ему на местах[2825].

Для параллельно проводившихся «национальных» операций лимиты не назначались, но сама принадлежность к данной национальности в ряде случаев была равносильна лимиту[2826]. Каждый, принадлежавший к одной из советских национальностей, имевших соответствующее национальное государство за пределами СССР, становился потенциальной мишенью НКВД. Вообще говоря, повальные этнические депортации начались ранее[2827]. Однако размах таких мер нарастал по экспоненте: вся община этнических корейцев на советском Дальнем Востоке была депортирована в Казахстан и Узбекистан, где им приходилось рыть себе землянки, служившие им «жильем». Масштабы действий против советских корейцев — к концу октября 1937 года было выселено 135 тысяч человек, а всего до 185 тысяч человек — повлекли за собой осложнения, которые вызвали гнев Сталина. «Людей, саботирующих дело, кто бы они ни были, арестовывать немедля и наказывать примерно», — писал он руководству советского Дальнего Востока[2828]. Также региональные управления НКВД начали составлять «альбомы» проживавших на подконтрольных им территориях иностранцев и представителей других народов, сортируя их в зависимости от степени их подозрительности. Главной мишенью являлись советские поляки: из их числа было арестовано 144 тысячи и расстреляно 111 тысяч человек, что составляло почти половину всех жертв нерусской национальности[2829],[2830]. (Всего в СССР проживало около 636 тысяч этнических поляков.) «Очень хорошо! — написал грузин Сталин на докладной записке Ежова, имевшего в том числе и литовские корни (что скрывалось). — Копайте и вычищайте и впредь эту польско-шпионскую грязь. Крушите ее в интересах СССР»[2831].

Затем взялись за советских этнических немцев: 55 тысяч было арестовано, почти 42 тысячи расстреляно[2832]. Охота велась и на граждан Германии[2833]. Фриновский 20 июля переслал Сталину донесение контрразведки НКВД: «…на Ладожском озере была убита ворона, на которой обнаружено кольцо за № Д-72291 с надписью „Германия“. Одновременно с этим вблизи дер. Русыня Батецкого района Ленинградской области коршуном сбита ворона, на которой имелось кольцо за Д-70398 также с надписью „Германия“. Надо полагать, что немцы при помощи ворон исследуют направление ветров, с целью использования их в чисто диверсионных и бактериологических целях (поджог населенных пунктов, скирд хлеба и т. п.)»[2834]. На самом деле вороны были окольцованы немецкими орнитологами, изучавшими пути их миграций.

После того как Ежов назначил Алексея Наседкина начальником Управления НКВД по Смоленской области и дал ему совет смелее арестовывать советских поляков и немцев, Наседкин обнаружил в своем ведомстве «показания» о «контрреволюционном» латышском культурном обществе. Он бросился обратно в Москву. По словам Наседкина, «Ежов оживился» и спросил, «много ли в Смоленской области латышей». Наседкин ответил: пять тысяч, из которых, по его оценке, можно было арестовать 450–500. «Чепуха, — сказал Ежов, — я согласую с ЦК ВКП(б), и надо будет пустить кровь латышам — арестуйте не менее 1500–2000 человек, они все националисты». Наседкин лично был вызван в «Уголок» к Сталину с докладом о «латышском заговоре». В результате его «бдительности» были арестованы почти все видные советские латыши: талантливый начальник советских ВВС Яков (Екабс) Алкснис, измученный начальник военной разведки Ян Берзин (Петерис Кюзис), известные чекисты Яков (Екабс) Петерс и Мартын Лацис (Ян Судрабс), первый верховный главнокомандующий Красной армии Иоаким (Юкумс) Вацетис, спасший большевистский режим от левых эсеров в 1918 году, партийный босс Западной Сибири Роберт Эйхе, кандидат в члены Политбюро Ян Рудзутак[2835]. По всему СССР ради выполнения лимитов многих людей внезапно записывали в «латыши». Наседкин, вернувшись в Смоленск, осведомился, можно ли арестовывать тех латышей, на которых нет никаких компрометирующих материалов. «Материал добудете в ходе следствия», — ответил Ежов[2836].

Место Рудзутака в Политбюро фактически занял Ежов; дача Рудзутака досталась Жданову[2837]. «Он же ни в чем не признался! — вспоминал Молотов о своем давнем и верном заместителе Рудзутаке. — Я думаю, что он не был сознательным участником, но либеральничал с этой братией и считал, что все это чепуха, все это мелочи. А простить нельзя было. Он не понимал опасности… Довольно умный человек, безусловно. Своего рода нелатышская гибкость у него была. Латыши в среднем не то что медленно думают, а немного упрощенно. Выдающихся мыслителей у нас в партии не было среди латышей»[2838].

Разгром военной разведки

Ежов получил перевод перехваченного донесения одного из западноевропейских военных атташе в Москве, в котором утверждалось, что почти все иностранные представители в Москве считают объявления, предъявленные Тухачевскому и другим военачальникам, нелепостью, плодом сталинской сверхподозрительности и полагают, что эти расправы резко ослабили Советский Союз в военном отношении. Хватило ли Ежову отваги переслать этот документ Сталину, неизвестно[2839]. Однако то,