Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

в 1930 году, включая самого деспота, не закончил университета, но Сталин неистово верил в преобразующую силу образования, и в его глазах одним из самых действенных педагогических инструментов являлась русская история. Однако созданная им комиссия по составлению нового учебника истории для начальных школ сумела разработать лишь невнятные инструкции, которые были приведены в окончательный вид и подписаны им самим, Ждановым и Кировым у него на даче в Сочи еще летом 1934 года; они были опубликованы с существенной задержкой в «Правде» (27 января 1936 года), после чего был объявлен открытый конкурс. 22 августа 1937 года был объявлен конкурсант, занявший второе место (первое место никому не присудили). Им оказался скромный коллектив Московского государственного педагогического института во главе с Андреем Шестаковым (г. р. 1877)[2889]. Тот был одним из девяти детей крестьянина и рыбачки с побережья Белого моря; закончив только пять классов местной школы, он пошел работать на лесопилку, но продолжал заниматься по ночам[2890]. В 1921 году, уже став квалифицированным механиком, он перебрался в Москву и в 44-летнем возрасте поступил в Институт красной профессуры, где изучал историю сельского хозяйства. К 1930-м годам он стал сперва заместителем директора, а затем директором Музея революции[2891]. Его группа работала над рукописью учебника «Краткий курс истории СССР. Учебник для 3-го и 4-го классов» с марта 1936 по июль 1937 года и, после того как та выдержала политическую проверку, опубликовала ее в сентябре 1937 года к началу нового учебного года и в преддверии 20-й годовщины революции.

В целом придерживаясь марксистской схемы о классовой борьбе, учебник излагал националистический сюжет о «собирании русских земель» — от Киевской Руси X века до Сталинской конституции 1936 года — в духе историографии XIX века. «Мы любим нашу родину, и мы должны хорошо знать ее замечательную историю, — указывалось в учебнике. — Кто знает историю, тот лучше поймет и теперешнюю жизнь, тот лучше будет бороться с врагами нашей страны и укреплять социализм»[2892]. В последнем квартале 1937 года было напечатано 6,5 миллиона экземпляров учебника в варианте на русском языке; одновременно он был переведен на языки народов СССР[2893]. Тем не менее достать его было непросто[2894]. В СССР насчитывалось около 30 миллионов школьников, а учебник Шестакова рекомендовался не только для школ[2895]. «По нему будут учиться не только миллионы детей и молодежи, — распинался партийный журнал „Большевик“, — но и миллионы рабочих и крестьян, сотни тысяч партийных активистов, пропагандистов и агитаторов»[2896]. Находились и критики. «Получается, что это вовсе не история СССР, — писал о рукописи учебника Владимир Затонский, украинский нарком просвещения. — По сути, это история Российского государства»[2897]. Поднимая на щит великую державу, а не ее народы, авторы учебника отводили видное место личностям в пику таким абстрактным категориям, как «феодальная эпоха»[2898]. Шестаков изображал Петра I не угнетателем, выстроившим барочную столицу на костях низших сословий, а динамичным вождем, едва ли не в одиночку преобразовавшим Россию, насаждая в стране техническое обучение и военные навыки[2899].

Сталин тщательно отредактировал текст Шестакова, вставив в раздел о Древней Руси слова о том, что «христианство в свое время было в сравнении с язычеством шагом вперед в развитии России». Просматривая гранки учебника, Сталин наткнулся на репродукцию картины Ильи Репина «Иван Грозный убивает своего сына» и с похвалой отозвался об ужасной опричнине, написав, что она укрепляла «самодержавную власть в русском царстве, уничтожая боярские преимущества». В этих словах отразились размышления советского деспота о том, как вставить и Ивана в этатистскую трактовку русской истории[2900]. Сталин расценивал централизацию русского государства как прогрессивное явление, позволившее русскому народу вступить на путь капиталистического развития и в то же время принесшее просвещение в отсталые регионы; что касается советской власти, то она на законных основаниях изменила классовую основу государства, позволив советской пропаганде прославлять и российское имперское государство, и революционное движение, боровшееся с ним.

Одновременно с этим 1 сентября 1937 года, в первый день нового учебного года, состоялась премьера фильма Владимира Петрова «Петр Первый», снятого по популярному роману Алексея Толстого[2901]. В нем показывалось, как царь решительно и безжалостно строил себе новую столицу и выковывал кадры. «Эпоха Петра I — это одна из величайших страниц истории русского народа, — говорил Толстой рабочим фабрики „Скороход“ (11 сентября). — Темная, некультурная боярская Русь с ее отсталой, кабальной техникой и патриархальными бородами была бы в скором времени целиком поглощена иноземными захватчиками. Нужно было сделать решительный переворот во всей жизни страны, нужно было поднять Россию на уровень культурных стран Европы. И Петр это сделал. Русский народ отстоял свою независимость»[2902]. Одна советская гражданка с гордостью отмечала в своем дневнике: «Содержание и превосходное выполнение наших фильмов вызывают восхищение даже за границей. Если взять такие фильмы, как „Чапаев“ [и] „Петр Первый“… просто забываешь, что сидишь в кинотеатре, а не принимаешь участие в том, что ты видишь»[2903].

Сталин, как и Петр I (хотя, в отличие от него, обойдясь без обширных путешествий), пришел к пониманию Европы и как сокровищницы технологий, которыми следовало овладеть, и как политической и геополитической угрозы, которую нужно было сдерживать, чтобы защитить незападную идентичность России и ее недемократическую систему правления. От него осталось мало зафиксированных высказываний о Петре (1926, 1928, 1931 годы), но все они подчеркивали классовый характер правления этого царя. И включение Петра в советский пантеон не рассматривалось как отступление от марксистской позиции или классовой критики[2904]. Более того, Сталин не стал восстанавливать торжественные процессии в сопровождении духовенства. Вместо земельного дворянства и чиновников в СССР имелись только функционеры; на смену крестьянским хозяйствам и самоорганизованным коммунам пришли огосударствленные коллективы; на смену православной церкви — марксизм-ленинизм. Сталин не пожелал делать из своих детей царевичей. Узнав, что его сын Василий в очередной раз решил, будто благодаря его фамилии ему все сойдет с рук, он вышел из себя: «Ты не Сталин и я не Сталин! Сталин — это советская власть! Сталин — тот, кто в газетах и на портретах, а не ты и даже не я!»[2905] В целом, невзирая на поверхностное сходство — самодержавное правление, навязчивое государство, этос государственной службы, одержимость безопасностью, ускоренная модернизация, — не только крестьяне и набожные люди, но любой, кто жил при обеих системах, понимал разницу между ними[2906].

В Советском Союзе даже не требовалось учить русский язык, и большинство нерусских школьников не умели