Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

уничтожать. Они — международные провокаторы, самые свирепые агенты фашизма!» Также Сталин указал им: «Главное сейчас — война, не аграрная революция, не конфискация земель, — и отметил: — Ни Англия, ни Америка не хотят победы Китая. Они боятся китайской победы из-за собственных империалистических амбиций». (Сразу после этого Ван Мин покинул Москву, в которой прожил шесть лет, и вернулся в Китай, где потребовал проведения партийного съезда, на котором выступил с политическим докладом[2917].) В разговоре с людьми из Коминтерна Сталин подчеркнул, что ненадежные элементы в партии проявляли нерешительность в каждый трудный момент, каковыми были 1905 год, октябрь 1917 года, Брест-Литовск в 1918 году, Гражданская война «и особенно коллективизация, совершенно новое, исторически беспрецедентное событие. Различные слабые элементы отпали от партии… они ушли в подполье. Сами бессильные, они наладили связи с внешними врагами, пообещав Украину немцам, Белоруссию полякам, Дальний Восток японцам. Они надеялись на войну и особенно настаивали, чтобы немецкие фашисты как можно скорее начали войну с СССР». И далее: «Они собирались действовать в начале этого года. У них сдали нервы. Они готовились в июле [1937 года] нанести удар по Политбюро и Кремлю. Но у них сдали нервы»[2918].

Какая нелепость: у давних коммунистов не было никакой возможности «наладить связи» с зарубежными врагами либо устроить переворот. И тем не менее всякий раз, как Сталин раскрывал свое отношение к массовым арестам и казням, он возвращался к партийной оппозиции, в 1932 году выступавшей против коллективизации, и к заговорам против него. Мнимые покушения на Сталина упоминались не где-нибудь, а в журнале Time (15.11.1937). «Наше солнце!» — то ли в шутку, то ли всерьез писал журнал о чествовании Сталина не только в Москве, но и в Мадриде и даже, без такого размаха, в нью-йоркском Карнеги-холле в связи с двадцатой годовщиной русской революции, сравнивая Сталина с Людовиком XIV. Time обращал внимание читателей на новый фильм Ромма, в котором «революцию 1917 года совершили не Ленин и Троцкий, а Ленин и Сталин», добавляя: «Когда Солнце-Сталин затмил Троцкого не только в России, но и в Испании, диктатор ощутил себя достаточно сильным, чтобы на прошлой неделе позволить в суде пролить свет на два покушения на его жизнь много лет назад». Речь шла о двух инцидентах 1933 и 1935 годов на Кавказе, ни один из которых не был (как мы видели) покушением на жизнь Сталина, хотя незадолго до этого они подробно описывались именно в этом качестве в «Заре Востока», грузинской партийной газете, которую контролировал Берия[2919].

Ставка на Чан Кайши

Сталин и его посредники по-прежнему отвечали отказом на мольбы Китая о том, чтобы Советский Союз объявил войну Японии, однако Москва издалека и с большим трудом, главным образом через Синьцзян, поставляла Китаю оружие, чтобы не допустить его капитуляции[2920]. Япония навязала Чан Кайши полномасштабную войну, благодаря чему он приобрел в своей стране огромную популярность, какой, возможно, не было ни у одного правителя Китая со времен расцвета династии Цин, однако Чан Кайши не сразу сумел нащупать действенную стратегию обороны. Его попытки одолеть японцев силой оружия обернулись катастрофой. В ноябре 1937 года японцы захватили Шанхай, после чего 13 декабря та же участь постигла и Нанкин, гоминьдановскую столицу Китая, где японские императорские войска убили до 300 тысяч мирных жителей. Гоминьдановское правительство бежало в глубь страны, в Ухань. Только теперь, когда были разбиты даже его отборные войска, Чан Кайши наконец перешел от столкновений лоб в лоб к затяжной войне на истощение[2921].

Сталин придерживался своей стратегии единого антияпонского фронта во главе с Гоминьданом, полагая, что Япония не в силах воевать одновременно и с Китаем, и с Советским Союзом, и используя Димитрова и Ван Мина, чтобы добиться от китайских коммунистов повиновения. Ван Мин отправился в Ухань как связной от китайских коммунистов при Гоминьдане; Мао оставался в Яньане, базе коммунистических отрядов, существенно выросших в численности — примерно от 40 тысяч человек в 1937 году до 200 тысяч в следующем году[2922]. Отчаянный Великий поход в отдаленный Яньань, предпринятый с целью вырваться из гоминьдановского окружения, обернулся благом для уцелевших, так как коммунисты оказались избавлены от необходимости нести на себе основную тяжесть боев с японской армией. Вторжение японцев в Китай непреднамеренно изменило соотношение сил между Гоминьданом во главе с Чан Кайши и коммунистами во главе с Мао в пользу последних. В декабре 1937 года Чан Кайши, предприняв еще одну попытку втянуть Советский Союз в войну, публично объявил, что Китай получает существенную советскую военную помощь. «Чан Кайши поступил не совсем осторожно, — писал Сталин Молотову и Ворошилову, — ну и черт с ним»[2923]. Однако он продолжал поддерживать Чан Кайши.

Торжества в разгар казней

В декабре 1937 года в СССР состоялись выборы в новый двухпалатный Верховный Совет — постоянный орган, пришедший на смену съезду Советов. Он состоял из Совета Союза (569 мест) и Совета национальностей (574 места), избиравшихся по принципу всеобщего избирательного права[2924]. Положение о выдвижении нескольких кандидатов было бесцеремонно отброшено[2925]. Сталин тоже участвовал в выборах, решив выдвинуться от «Сталинского избирательного округа» Москвы, и 11 декабря 1937 года выступил как кандидат в императорской ложе Большого театра. («Товарищи, сказать по правде, я не собирался произносить речи. Однако наш уважаемый Никита Сергеевич [Хрущев], так сказать, затащил меня на это собрание. „Выступите с хорошей речью“, — сказал он».) На следующий день на участках прошло безальтернативное голосование с угощением, напитками, музыкой и танцами, о чем позаботился режим[2926]. В стороне от этого процесса не осталось ни одной деревни, причем тех, кто не являлся на голосование, брали на заметку. Печать сообщала, что было подано более 91 миллиона голосов — 96,8 % от числа избирателей — и что все выдвинутые кандидаты были должным образом «избраны»[2927].

20 декабря отмечался 20-летний юбилей НКВД. Сергей Миронов, прибыв из залитой кровью Монголии, видел во всех советских газетах портреты Дзержинского и Ежова и узнал, что пионеры состязаются за право назвать свои отряды в их честь[2928]. На торжественном заседании в Большом театре в президиуме сидели Ворошилов, Жданов, Димитров и прочие. Кагановича, явившегося с опозданием, встретили овацией — так же, как и Молотова (ему зал аплодировал стоя). Микоян, который вел заседание, выступил с панегириком Ежову, назвав его «талантливым и верным учеником Сталина… любимцем советского народа»[2929]. Утром того