Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

первого замнаркома внутренних дел он сдает дела Литвину. «Я ответил, что не Литвину, а Берии, — вспоминал Берман. — „Как Берии?“ — воскликнул Фриновский». Прямо с московского вокзала он отправился на дачу к Ежову. Тот в знак приветствия расцеловал его в щеки, чего с ним раньше не случалось. «Я Ежова вообще никогда в таком удрученном состоянии не видел», — утверждал в своих показаниях Фриновский[3307]. Ежов фантазировал о «реорганизации» НКВД таким образом, чтобы уменьшить полномочия первого заместителя. Более практичный Евдокимов, в стремлении реабилитироваться бешено работавший в качестве первого заместителя Ежова в наркомате водного транспорта, предупреждал Фриновского, что те арестованные сотрудники НКВД, которые еще не были расстреляны, могут быть допрошены заново и эти дела окажутся повернуты против ежовцев. Прежде чем Берия вернулся в Москву, по застенкам НКВД прокатилась волна поспешных расстрелов[3308].

Дилеммы

Крестьяне в массовом порядке бунтовали против насильственной коллективизации и раскулачивания, которые вызывали протест даже со стороны некоторых партийных функционеров. А террор? В 1937 году на Красной площади во время первомайской демонстрации на расстоянии выстрела от Сталина и прочих вождей находилась группа кремлевских охранников с заряженными пистолетами; через несколько месяцев они покорно пошли на смерть, будучи ликвидированными как участники вымышленного «корпуса убийц», работавшего на иностранных агентов[3309]. Эта видимая пассивность и по сей день вызывает недоумение[3310]. «Не пора ли задуматься над тем, что происходит в стране? — сказал за обедом в обществе знакомых в доме отдыха для партактива Петр Смородин, второй секретарь ленинградского обкома партии. — Надо действовать, не то нас всех перехватают поодиночке, как кур с нашеста!» Все присутствующие обомлели. Почти тут же все они разошлись, и со Смородиным остались только старый друг и его приемная дочь[3311]. Многие старались не привлекать к себе внимания, надеясь, что эта черная полоса пройдет. «Все мы избрали легкий выход, — вспоминала Надежда Мандельштам, жена поэта Осипа Мандельштама, погибшего в ГУЛАГе, — замолчав в надежде, что убьют не нас, а наших соседей»[3312].

На самом деле многие активно участвовали в терроре, как из циничных побуждений, так и руководствуясь своими убеждениями[3313]. Чтобы заработать на буханку хлеба, советскому рабочему нужно было трудиться 62 часа, в отличие от американца, которому на это требовалось 17 минут, — разумеется, советским рабочим это было неизвестно, но все они знали, что их начальники забирали себе лучшие продукты и квартиры, ухитряясь избежать наказания за воровство и тираническое отношение к подчиненным. И тут все изменилось. «Вы сами вредители, — глумились рабочие над начальством в годы террора. — Завтра придут и вас арестуют. Все вы, инженеры и техники, — вредители»[3314]. Конечно, аресты и казни вызывали у многих простых людей негодование, а некоторые считали, что жертвами становятся именно те, кто хочет помочь рабочим и крестьянам. Но было немало и тех, кто считал, что функционеры заслуживают воздаяния, даже если они и не были иностранными агентами[3315]. В 1938 году власти ввели ограничение на величину дач для должностных лиц «в свете того факта, что <…> ряд арестованных заговорщиков (Рудзутак, Розенгольц, Антипов, Межлаук, Карахан, Ягода и другие) выстроили себе грандиозные дачи-дворцы с 15–20 или большим числом комнат, где они жили в роскоши и тратили народные деньги»[3316]. Помимо этого, многие предавались фатализму. В числе прочих был арестован и Иосиф Островский, который в качестве начальника административно-организационного отдела НКВД заведовал строительством (больниц, гостиницы «Москва», здания Совнаркома). «Вот уж никогда не думал, что буду сидеть в тюрьме, строительством которой сам руководил», — якобы говорил Островский, сидя в Лефортовской тюрьме (изначально построенной в 1881 году, но впоследствии расширенной). — «А тюрьма все же построена очень хорошо, ничего не скажешь»[3317]. Он был расстрелян.

Похоже, что отчасти эта пассивность диктовалась идеологией. Писатель Александр Афиногенов, исключенный из партии — при одновременном запрете его пьес — и ожидавший ареста на своей даче в привилегированном писательском поселке Переделкино под Москвой, записывал в дневнике (25.12.1937), как он «включил радио, уже к последним новостям, и странно — простые новости жизни нашей страны, наших людей, их слова и пожелания сразу подняли меня, я как будто умылся свежей водой после дня утомительных рефлексий». По его словам, он избавился от одолевавшего его чувства полной изоляции, когда он «включился в жизнь всей страны, опять ощутил размах этой жизни и понял относительность своих мелких затруднений»[3318]. В 1938 году в СССР насчитывалось 1838 санаториев, 1270 домов отдыха и 12 тысяч пионерских лагерей, и все они активно использовались. В том же 1938 году Афиногенова вновь приняли в партию.

Судьбу людей нередко решал случай — не потому, что Сталин преднамеренно прибегал к произволу, чтобы еще сильнее запугать страну, а без всяких видимых причин[3319]. Евгений Варга отважно писал деспоту (28.03.1938, копии — Димитрову и Ежову) об «опасной атмосфере паники» среди иностранцев, чьих детей в школе обзывают фашистами. «Эта деморализованность охватывает большинство работников Коминтерна и простирается вплоть до отдельных членов Секретариата ИККИ, — писал Варга о гостинице „Люкс“. — Многие иностранцы каждый вечер собирают свои вещи в ожидании возможного ареста. Многие, вследствие постоянной боязни, полусумасшедшие, неспособны к работе». В Венгерской Советской Республике Варга служил под началом Белы Куна. Кун был арестован и расстрелян (29.08.1938); Варгу не тронули[3320]. Точно так же если один красноармейский командир, чрезвычайно близкий к Сталину, его приятель времен Гражданской войны маршал Егоров, был расстрелян, другого, маршала Буденного, пощадили, хотя и на того и на другого поступило море доносов (дела тех советских военачальников, которых не расстреляли, по сути не отличались от дел тех, которых расстреляли, — в их основе нередко лежали одни и те же «показания»)[3321]. Из числа литераторов режима был арестован и казнен Михаил Кольцов («Запомните, — внушал он в Париже левому французскому писателю Луи Арагону, — что Сталин всегда прав»)[3322]. Однако Илья Эренбург, который, как и Кольцов, был в Испании и на которого втайне писали доносы все кому не лень, уцелел. «Можно вам задать вопрос? — впоследствии спрашивал у Эренбурга молодой писатель (которому в 1938 году было пять лет). — Скажите, как случилось, что вы уцелели?» Эренбург ответил: «Не знаю»[3323].

Еще одним человеком, непонятно почему не арестованным, был Демьян Бедный. 9 сентября 1938 года, через несколько месяцев после исключения этого поэта из партии и из Союза советских писателей, в НКВД на него было составлено убийственное досье с обвинениями Бедного в