Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

свидетелем казней, хотя иногда все же наблюдал результаты пыток, когда обвиняемые представали перед ним и перед другими членами Политбюро в рамках так называемых очных ставок со своими обвинителями. Он составлял приказы о казнях и подписывал расстрельные списки. Общественности не было известно об этих подписях, но он позаботился о том, чтобы его ближайшее окружение тоже было причастно к расправам. Об обвинениях он говорил с ними все время точно так же, как пропаганда подавала их общественности — ведя речь о легионах шпионов, скрывающихся повсюду, о предательстве и о признаниях в этих преступлениях, на которые он ссылался как на правду, — и приказывал своим подручным из тайной полиции пытать арестованных, нередко прибегая к эвфемизмам, хотя иногда и обходясь без них («Бить во всю Рябинина, почему не выдал Варейкиса»)[3364].

К Сталину продолжали приходить письма с подробными описаниями пыток, жестокости и беззакония[3365]. Лишь немногие осознавали всю глубину его жестокости[3366]. Одним из них был Молотов; более того, он понимал, что она не была его личной прихотью, а проистекала из государственных соображений и его принципиальных политических убеждений. По-марксистски ли это — проявлять жалость к врагам и двурушникам? Неужели так называемые марксисты не видят капиталистического окружения? Неужели они не видят классовой борьбы? И кто будет отвечать, если результатом проявленной жалости станет поражение в войне и свержение советской власти? Сталин. Будучи обладателем слабого тенора, он по-прежнему напевал романтические песни — такие, как грузинская «Сулико» («Я могилу милой искал, Сердце мне томила тоска»), — однако управление советским государством почти не оставляло ему времени для сентиментальностей. Как считал он сам, его безжалостность была продиктована законами истории и социального развития. Тем не менее развязанный Сталиным террор переступал черту безрассудства. И вскоре он сам косвенно признал это.

Часть III. Три карты

Как ужасно, фантастично, невероятно то, что нам здесь придется рыть окопы и примерять противогазы из-за того, что в далекой стране друг с другом ссорятся люди, о которых мы ничего не знаем.

Премьер-министр Невилл Чемберлен, выступление по радио о Судетской области в Чехословакии, 27 сентября 1938 года[3367]

Полковник Жан Дельмас, французский военный атташе в Румынии: «Вам не кажется, что настало время и имеется возможность положить конец германской экспансии?» Генерал-лейтенант Георге Штефан Ионеску, начальник штаба Румынии: «По моему мнению, это последний шанс. Упустив его, мы не сможем сдерживать Германию, и в этом случае дело не обойдется без огромных жертв, в то время как сегодня победа представляется гарантированной» (28 сентября 1938 года)[3368].

Гитлер превратился в стихийную силу, потому что это допустили потенциальные контрсилы. Он много лет добивался встречи с одним из своих идолов, Бенито Муссолини, который захватил власть благодаря колоссальному блефу — состоявшемуся в 1922 году «Походу на Рим». Наконец, в 1934 году, после того как фюрер тоже пришел к власти — и тоже благодаря традиционным консерваторам, опасавшимся левой революции и отчаянно пытавшимся сколотить авторитарную массовую опору, — дуче снизошел до встречи с ним. После нее Муссолини уверял вождя итальянских евреев: «Я знаю господина Гитлера. Он кретин и негодяй; как начнет говорить, так не останавливается». К этому дуче добавлял: «В будущем от Гитлера не останется и следа, а евреи по-прежнему будут великим народом… Господин Гитлер — анекдот, который продержится только несколько лет»[3369]. 25 июля 1934 года, сделав вид, что неверно понял вопрос, поставленный Муссолини (который вел разговор на своем ужасном немецком), Гитлер вместе со своими чрезмерно усердными подручными в сговоре с австрийскими нацистами устроил путч против приятеля Муссолини, австрийского авторитарного правителя Энгельберта Дольфуса[3370]. Пока его жена и семья гостили на приморской вилле Муссолини в Риччионе (Италия), австрийский канцлер — которого называли «жокеем» за его рост в 148 сантиметров — медленно и мучительно умирал от потери крови на диване в своем кабинете в Вене. Разъяренный дуче выдвинул 100-тысячную армию на перевал Бреннер, чтобы поддержать австрийские вооруженные силы — и Гитлер отступил. «Если эта шайка преступников и педерастов захватит Европу, — распинался дуче, — это станет концом нашей цивилизации»[3371].

Тем самым Муссолини показал, что Гитлеру можно дать отпор. Но затем итальянский фашист переметнулся на его сторону из-за своих завоеваний в Африке в 1935 году и начавшейся на следующий год гражданской войны в Испании, когда дуче и фюрер вместе встали на защиту Франко[3372]. 1 ноября 1936 года Муссолини разразился в Милане напыщенной речью, заявив в том числе, что создана «ось» Рим — Берлин, вокруг которой будет «реорганизована» вся Европа. Британский карикатурист Дэвид Лоу назвал Муссолини «человеком, снявшим крышку с котла»[3373]. Гитлер и Муссолини превратились в опасный дуэт, но их едва ли можно было назвать верными союзниками. По словам Альберта Шпеера, после официального визита дуче в Берлин в сентябре 1937 года Гитлер передразнивал его. «Выпятив подбородок, широко расставив ноги и упершись кулаком правой руки в бедро, Гитлер, не знавший иностранных языков, стал выкрикивать итальянские или звучавшие по-итальянски слова, вроде „джовинецца“, „патрия“, „виктория“, „макарони“, „беллеца“, „бель канто“ и „баста“. Все окружающие старались смеяться, впрочем, это в самом деле было очень смешно»[3374]. Дуче с его театральными замашками еще не раз высмеивали как картонного Цезаря, возглавляющего государство жестов — от римского приветствия, заменившего рукопожатие, до культа вождя[3375]. Однако его игра в «ось» с Германией ложилась тяжелым бременем на Францию и Англию. Впрочем, даже перед лицом незаконного перевооружения, организованного Гитлером, и его публичных призывов к завоеваниям западные державы изо всех сил стремились избежать повторения ужасов Великой войны[3376].

Большинство политиков того времени исходило из предположения, что великие державы руководствуются собственными эгоистическими интересами, что международные распри являются нормой, что мир обеспечивается равновесием сил и что разрушение этого равновесия повлечет за собой такие последствия, которых не в силах предвидеть даже державы-ревизионисты, выступающие за пересмотр статус-кво[3377]. Однако здесь скрывалась загвоздка: Версальская система не являлась подлинным равновесием. Версальский договор стал возможен исключительно благодаря сложившейся к 1919 году аномалии: одновременному краху Германской и Российской империй. Та или другая из этих великих держав не могла не возродиться и вернуться на мировую арену. В итоге же оказалось, что обе они восстановили статус сильных военных держав, причем в течение одного поколения. И словно этого было мало, больше не существовало прежнего буфера в виде Габсбургской монархии.