Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

семьи, имеющие всего нескольких животных, к оседанию и занятию земледелием. А.Н. Челинцев, известный представитель данной точки зрения, рассчитывал, что в результате более 60% казахских хозяйств откажутся от кочевого образа жизни. В целом ряде районов, по его словам, покончить с кочеванием было просто необходимо[285]. Ему вторил М.Б. Мурзин, который, кивая на европейских поселенцев в степи, разъяснял, что при существующих обстоятельствах нет иного выбора кроме перевода кочевников на оседлость[286]. То, что «бескрайние просторы» и «пустыни» для их жителей — не просто пастбищная земля, не играло в подобных рассуждениях никакой роли[287]. Мэтью Пейну принадлежит удачная формулировка: коммунисты рассматривали степь как «пространство» (space), тогда как для кочевников она была «местом» (place)[288]. Казахи чудовищно дорогой ценой расплатились за эти колониальные представления о пространстве, подлежащем формированию.

Вопрос о том, как привести в соответствие кочевой образ жизни и государственную идею порядка, затрагивал основы советского понимания власти. Никто не мог точно указать, где, собственно, живут казахи. В начале 1920-х гг. большевики попробовали промерить степь с помощью «красных караванов». Эти предприятия служили, во-первых, для пропаганды, а во-вторых, давали коммунистам возможность собрать сведения о территориях, которыми они старались завладеть. Многие участники подобных экспедиций даже видели в последнем одну из своих важнейших задач[289]. И тем не менее до конца десятилетия в степи то и дело неожиданно «обнаруживались» неизвестные группы населения, о чьём существовании раньше никто не подозревал. В 1928 г. автор одной статьи о новом административном делении казахской территории писал, что кочевой быт несовместим со строгими требованиями административной географии и это вынуждает проводить границы будущих районов произвольно[290].

Статистик В.Г. Соколовский демонстрировал масштаб проблемы на примере физической карты Кзыл-Ординского уезда: «И если бы не линия железной дороги, да ещё обозначение самого города Кзыл-Орды с несколькими русскими посёлками — полное впечатление абсолютно безлюдной пустыни, неведомо для чего разделённой тремя толстыми линиями на четыре части, изображающие «укреплённые» волости»[291]. Между тем, продолжал Соколовский, по данным статистиков местной администрации, в уезде числилось от 15 до 20 тыс. казахских хозяйств, распределённых по 158 «населённым пунктам». Правда, речь шла не о конкретных местах со своими названиями, а об «административных аулах». В отличие от традиционных казахских аулов, охватывавших летом от 2 до 15 хозяйств, которые вместе кочевали, в «административный аул» объединяли несколько таких аулов. Но местопребывание административного аула можно было хоть как-то конкретизировать в лучшем случае в холодное время года, когда казахи располагались на зимних стойбищах[292]. Для работы советских органов управления это означало, что без знающих местность проводников у них нет никаких шансов хотя бы локализовать население. Когда Соколовский пытался выяснить в уездном исполкоме, где именно живут казахи, «ответом служил неопределённый круговой взмах рукой по всей карте и пояснение: «Вот вообще, везде»»[293].

Именно такой неоднозначности и хаотичности не должно было быть места в советской современности[294]. Государство, не имеющее достоверной информации о местопребывании, составе и числе своих подданных, вряд ли могло убедительно заявлять о себе, осуществлять власть. В лучшем случае оно представляло бы собой систему, обладающую «сомнительной государственностью» и «ограниченной базовой легитимностью». Но, в отличие от колониального или постколониального государства, которое Трутц фон Трота наградил этими несколько громоздкими характеристиками[295], в Казахстане стояли под вопросом даже элементарные условия для любой управленческой деятельности, поскольку значительная часть населения в любое время могла свернуть юрты и убраться прочь. Поэтому большевики в первую очередь стремились заставить казахов не покидать определённую область, по крайней мере надолго. Как люди там живут — в юртах или в «посёлках европейского типа», — играло важную, но отнюдь не главную роль. Суть «перевода на оседлость» вначале состояла в локализации казахов. Если коммунисты хотели реализовать свои властные притязания, им следовало иметь возможность находить кочевников[296].

«Колонизаторы»» и «парии»» — европейские крестьяне-переселенцы в Казахстане

Нигде советская национальная политика 1920-х гг. не подвергалась такому суровому испытанию, как на востоке Казахстана[297]. Едва ли в каком-нибудь ещё регионе СССР существовали более сложные взаимоотношения между представителями европейских и коренных групп населения, нежели здесь, в Джетысуйской (бывшей Семиреченской) области/губернии и Семипалатинской губернии[298]. Крестьяне-колонисты и кочевники питали друг к другу глубокую неприязнь. Образ жизни и культура переселенцев и старожилов различались в корне. Обе группы соперничали за одни и те же ресурсы, а главное, не доверяли друг другу. Ни казахи, ни крестьяне не позабыли ни вспышек насилия в 1916 г., ни гражданской войны[299]. У кочевников ещё стояли перед глазами жестокие и односторонние реквизиции в голодную пору после 1918 г.[300] Большевикам не удавалось сглаживать многообразные конфликты между двумя группами, к тому же вначале у них отсутствовала чёткая стратегия относительно будущего степи. Следует ли отдавать казахам как «бывшей угнетённой нации» всегда и всюду предпочтение перед «бывшими колонизаторами»? Или экономическими интересами нельзя жертвовать в угоду постулатам национальной политики?

Реформы, голод и новая экономическая политика

По окончании гражданской войны коммунисты сперва выступали защитниками «угнетённой» в прошлом нации «киргизов». Многие видные большевики тогда ещё верили, что революция через Среднюю Азию докатится и до остальных азиатских «угнетённых народов». Казалось, на повестке дня стоит, ни много ни мало, конец европейских колониальных империй. Масштаб ожиданий обрисовал в 1919 г. С.С. Пестковский: за кем пойдут мусульмане Туркестана, перед тем склонятся Афганистан с Персией и откроется дорога в Индию и Монголию[301]. Меры подавления против «бывших колонизаторов» придавали большевистской эмансипационной риторике достоверность. Правда, казахи думали не о мировой революции, а о мести. «Равенство» всех групп населения для них означало только одно — изгнание европейцев[302]. Питер Холквист указал, что большевики здесь в перевёрнутом виде продолжали начатое их предшественниками при царизме, только жертвы и проводники политики чистки поменялись местами. Теперь она вместо казахских кочевников обрушилась на русских крестьян[303].

Формальным основанием для такой политики служило июньское постановление Политбюро 1920 г., предусматривавшее экспроприацию всех русских крестьян, которые «незаконно» присвоили землю в Джетысуйской губернии[304]. Экспроприированным «кулакам» и незарегистрированным переселенцам грозила высылка. Речь шла прежде всего о поселенцах, которые после восстания 1916 г. завладели землёй, принадлежавшей казахам, или «нелегально» перебрались в регион. Казахи, бежавшие в Китай и теперь возвращавшиеся на родину, должны были получить обратно свою собственность. Вдобавок европейские иммигранты больше не имели права преимущественного пользования землёй и водой; наоборот, следовало решить