Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

кочевать и дальше «на основании обычного права». Партийное руководство уже в 1920 г. велело местным органам власти не препятствовать их миграциям, указав, что мигрируют кочевники не для того, чтобы уклониться от уплаты налогов и трудовой мобилизации, а потому, что этого требует их образ жизни[263].

Предоставлять общество самому себе и ждать, что получится, не соответствовало ни политическим, ни экономическим императивам большевиков. Они хотели сами управлять «историческим процессом». Однако для этого требовалась чёткая стратегия. Какое место предстояло занять кочевникам в социалистическом Казахстане? О злободневности вопроса не в последнюю очередь свидетельствовала ситуация в Адаевском уезде (затем округе) на северо-западе Казахстана. Местные жители, с точки зрения большевиков, относились к «самым отсталым» группам во всём Советском Союзе[264]. В отличие от большинства других регионов, многие аулы здесь кочевали по степи круглый год, не задерживаясь на постоянных зимних стойбищах. Они проделывали свыше тысячи километров по восточному берегу Каспийского моря — «примитивный, варварский способ ведения хозяйства», говорилось в одном докладе об округе[265]. Правда, в 1920-е гг. это становилось все более проблематичным. На севере, где находились летние пастбища адаевцев, кочевников теснили европейские колонисты, на юге адаевцам угрожали враждовавшие с ними туркмены-йомуды[266]. Представители обоих лагерей практически не осмеливались соваться на пастбищные земли, лежавшие с севера и с юга вдоль туркменско-казахской границы, опасаясь набегов и стычек[267]. В подобных обстоятельствах адаевцы вынуждены были сокращать стада, многие попали в стеснённое экономическое положение[268]. Когда же здесь в конце 1920-х гг. наступил джут[269], в обледенелой степи пали десятки тысяч животных, и некоторые кочевники потеряли все средства к существованию[270].

Следовало найти генеральные решения. И поначалу никто ещё не мог бы заранее сказать, как они будут выглядеть. Если вкратце, то специалисты по степной экономике и агрономы в большинстве своём выступали против перевода на оседлость, а советские макроплановики и макроэкономисты, как правило, настаивали на нём. Последние в конце концов сумели взять верх, в том числе потому, что большевистские руководители в своих решениях чаще руководствовались принципиально-политическими, чем деловыми соображениями. Доверяя профессиональным знаниям этнологов и других учёных, большевики в то же время формулировали установки, которых учёным надлежало придерживаться. Самый красноречивый пример — многочисленные проблемы, возникшие в Средней Азии с определением «национальности» отдельных людей и коллективов. Если специалисты хотели добиться одобрения «товарищей», картина степи, которую они рисовали, должна была содержать политически желательные данные[271]. Кстати, поэтому же этнографы «обнаруживали» в ауле классовые структуры и «полуфеодальные» отношения.

Правда, вначале казалось, что побеждают сторонники благоприятной для кочевников политики. В 1926 г. один из их представителей, старый революционер С.П. Швецов, исследовал в своей работе два взаимосвязанных вопроса: в каких отношениях между собой находятся кочевничество и степь и что будет, если казахи откажутся от кочевого образа жизни. Ответы Швецова выглядели однозначно. Кочевые формы хозяйства в условиях степи по продуктивности использования ресурсов намного превосходят любые другие. Кочевники остаются кочевниками не потому, что «примитивны» и не доросли до «культурного уровня» своих оседлых соседей, а потому, что этого требуют обстоятельства. Будучи скотоводами, они зависят от окружающей среды. Степные условия не оставляют никаких производственных возможностей кроме кочевания. Швецов прогнозировал, что в будущем значение кочевания только возрастёт. И предупреждал: «Уничтожение кочевого быта в Казахстане знаменовало бы собой не только гибель степного скотоводства и казакского хозяйства, но и превращение сухих степей в безлюдные пустыни»[272]. Как показало будущее, действительность превзошла опасения Швецова.

Швецовские тезисы нашли отклик. Один автор даже полагал, что это мнение «наиболее распространено»[273]. Другие как минимум в ближайшем будущем не видели альтернативы кочевому хозяйству: «В современных условиях иное использование их [ресурсов региона. — Р.К.] не представляется возможным»[274]. Поголовье скота в Казахстане, считали они, за двадцать лет должно увеличиться более чем на 70 млн голов[275], поэтому кочевое скотоводство «ещё надолго останется основным занятием коренного населения»[276]. К тому же совершенно невозможно сделать оседлыми всех кочевников: для такого количества потенциальных новых земледельцев попросту не хватит земли. Поэтому сохранение кочевничества желательно и целесообразно с народнохозяйственной точки зрения. Или, как сформулировал работник планового ведомства Казахстана Е.А. Полочанский: «Основной задачей Казакской Республики является не ликвидация пастбищно-скотоводческого хозяйства, а забота о быстрой ликвидации его отсталости»[277]. Соответственно в первую очередь необходимо строительство зимнего жилья, чтобы уменьшить зависимость кочевников от климатических условий, ибо традиционные зимние стойбища не дают им надёжной защиты от суровых степных зим. С учётом регулярных джутов нужны решения, не сводящиеся к отдельным специальным мерам и помощи жертвам катастрофы[278]. Полочанский рисовал картины огромных скотных дворов и жилых зданий для холодного времени года и ратовал за вступление аульчан в кооперативы[279].

Казахстану прочили в союзной системе роль важного производителя мяса и других продуктов животноводства. Степь в соответствующих концепциях плановиков рассматривалась как «решающий фактор» обеспечения в будущем собственного рынка, снабжения остальных среднеазиатских республик и экспорта мяса за рубеж[280]. Что с «отсталыми» кочевниками подобные планы не осуществить, разумелось для экономистов само собой. Кочевники нуждались в относительно больших площадях, поскольку перегоняли стада с одного пастбища на другое. Они не заботились о рекультивации использованных площадей и лишь изредка заготавливали сено на холодные зимние месяцы[281]. Кроме того, животные кочевников давали сравнительно мало полезной продукции, потому что им, в отличие от скотины, содержавшейся в стойлах, не позволяли «наесть» побольше мяса и жира[282].

Так как «европеизация» животноводства в обозримом будущем не представлялась возможной, ключевым словом стала «рационализация». За этим термином скрывались самые разные мероприятия и представления. И перевод кочевников на оседлость не обязательно входил в их число. Члены СНК РСФСР в январе 1927 г. в одном из докладов подсчитали, что во всём Казахстане для земледелия пригодно около 16 млн десятин земли — там, где либо выпадает в год свыше 300 мм осадков, либо технически осуществимо искусственное орошение. Это не более 6% казахской территории. Следовательно, необходимо направить имеющиеся ресурсы на развитие животноводства и оказывать кочевникам всяческую поддержку. Желательно в течение десяти лет удвоить поголовье скота и соответственно повысить его производительность. Для этого необходимы работа специалистов, создание «кормовой базы» и инфраструктуры в степи, кредиты и т.д.[283]

Противники такой политики не замедлили выступить с критикой[284]. Они объявили ложными основные установки деятельности казахского Наркомата земледелия. Улучшать условия для кочевания — ошибка, утверждали они, надо вместо этого побуждать